Как и следовало ожидать, никто не вышел ему навстречу, и он направился в спальню, где его мать лежала пластом уже три года, и это были три крестных пути – «для меня, ей-то что, ей лежи себе да командуй».

– Чьих это рук дело?

– Что именно?

– Кто выбросил книги?

– А! Катерина.

– Зачем? – взвыл Олегер.

– Затем, что я ей так велела. Я сказала: Катерина, убери все книги из столовой. Все до единой.

– До единой?

– До единой, Катерина. Поняла?

– Сейчас мне некогда.

– Десять евро.

– По рукам. Куда их вынести?

– Куда угодно, только в квартире чтобы и духу их не было. На лестничную клетку. – Она поглядела на сына. – Куда она их вынесла?

– На лестничную клетку; теперь ни войти, ни выйти.

– Отлично.

– Ты с ума сошла.

– В столовой не продохнуть от такого количества книг.

– Мама, но ты же никогда не выходишь в столовую! Ты что, забыла, что не можешь ходить?

– Если бы там все стены не были заставлены книгами, я бы, может быть, и попыталась туда выйти.

– Вот-вот. К вящей славе Божией. Если бы в столовой не было книг, Господь наш даровал бы исцеление калекам.

– Не издевайся.

– Какого хрена. Ты думаешь, мы во дворце живем? Куда я их дену?

– Сожги в камине, подари кому-нибудь. Все равно ты их не читаешь! И не выражайся.

Олегер Сантига вышел из комнаты матери и полчаса расставлял книги по местам. Мать брюзгливо сожалела о десяти евро, ни за что пропавших. Когда он принес ей ужин, она все еще ворчала и ничего не ответила, когда он что-то сказал ей про Катерину и ту женщину, которая придет ее заменить.

Олегер Сантига закрылся в своем малюсеньком кабинете, то есть в чулане, переоборудованном в кабинет, в котором был стул, стол, полное отсутствие куда-либо выходящего окна, целая куча коробок со старыми туфлями, которые мать отказывалась выкинуть, и стремянка, одолжить которую соседи приходили так часто, что как-то вечером, когда нервы у него были основательно расстроены, он поклялся когда-нибудь сбросить ее с балкона с геранями. С балкончика с геранями. Он взял мобильный телефон и набрал номер. Разговор был коротким, сухим и конкретным: одна-единственная инструкция, не оставляющая места для нерешительности. Встречаемся через час у «Педреры».

– Но что именно вы хотите мне сообщить?

– Чрезвычайно интересную для вас информацию. Я подчиненный вашего мужа.

– Молодой человек, мне некогда играть в такие игры.

– Мне тоже. Я располагаю сведениями о том, что вам следовало бы знать.

Молчание на другом конце трубки.

– В каком смысле?

– Я поделюсь этими сведениями с вами, а вы решите, что делать дальше.

Через час Виржиния стояла возле «Педреры» в толпе туристов, которые щелкали фотоаппаратами или пялились на здание с раскрытым ртом. Она была единственным человеком, кому было наплевать на Гауди, – она смотрела на других людей и заглядывала в глаза всем мужчинам. Через десять минут она посмотрела на часы и сердито поморщилась. На что тощий как жердь человек, все это время стоявший рядом с ней, фотографируя балконы, сказал ей: «Не будьте так нетерпеливы, сеньора Бауса. Сейчас я вами займусь».

Он сделал еще три или четыре фотографии и прокомментировал: «Вот эта хорошо получилась, глядите».

Он повернул к ней экран телефона. Виржиния нетерпеливо фыркнула – она была унижена и напугана, но любопытство брало верх.