– Тебя часто публикуют?

Нет. Пока еще нет.

– Тогда никакой ты не писатель.

– Писатель – это тот, кто пишет, а я пишу без передышки.

Инспектор брезгливо приподнял несколько листов бумаги и снова положил их на стол. Он вышел из кабинета с облегчением, которое испытывает человек, покидая место преступления, чтобы вернуться к повседневной жизни.

Волокита продолжалась еще четверть часа. Чертов полицейский был до такой степени туп, что с момента своего прихода никуда не продвинулся и все время буксовал в одном и том же месте. Когда же он наконец ушел, в душе Маури воцарилось такое блаженство, какого он никогда еще до тех пор не испытывал. Блаженство сознавать себя хозяином мира и людских судеб, соединенное с невыразимым покоем, который дарует безнаказанность, заслуженная проницательным умом.

* * *

На кухонном столе, словно головоломку из тех, что она в детстве любила собирать, Виржиния сложила имя и адрес Амалии. И номер телефона. Сердце ее колотилось от ярости и негодования. И от страха. Может быть, этот тощий псих у «Педреры» просто над ней издевался. А может быть, и нет.

Услыхав шум у входной двери около того часа, когда Эриберт обычно возвращался домой, она все еще сидела у кухонного стола, разглядывая головоломку, все еще думала, что делать. Самое неприятное было впереди.

– Привет, ты что тут делаешь? Что это у тебя?

Она чуть повернула головоломку к мужу, а тот наклонился, похлопал себя по карманам, достал очки, надел их, еще раз наклонился и прочитал: «Амалия Контререс, улица Майорки…»

– Что это еще такое? – спросил он, выпрямляясь и снимая очки.

– Я так понимаю, это ты мне должен объяснить.

– Кто эта… – он наклонился к обрывкам и, не надевая очков, прочел: – Амалия?

– То есть как кто? Любовница твоя.

– Тоже мне выдумала, – сказал Эриберт Бауса, выходя с кухни. И, стоя у двери, спросил: – А ужинать мы сегодня разве не будем? Хочешь, что-нибудь приготовлю?

Виржиния взяла мобильник, пробежала глазами по головоломке и стала набирать написанный там номер.

– Сейчас посмотрим, что она скажет, твоя любовница.

Она набрала номер. Эриберт вернулся на кухню.

– Кто тебе это дал? Такой тип, худой как спичка?

– Он самый.

– Да это просто псих, который хочет, чтобы я его опубликовал, а так как делать я этого не желаю, он всячески мне вредит.

– Ну-ну. А я что, должна этому поверить?

– Как хочешь. По-моему, он нам с тобой уже изрядно напакостил.

– А что же ты его не публикуешь?

– Да он же псих.

– А разве это плохо? Подожди секундочку. – И в телефон: – Амалия Контререс? (…) Это ты, моя красавица?

* * *

«До чего тупые люди полицейские, – подумал Маури, сидя в автобусе. – Весь подъезд опросили, чтобы прийти к выводу, что неизвестно, кто виноват. Вот идиоты! Это мог быть любой из семи миллиардов жителей земли».

После этого принципиального заявления он почувствовал себя просто замечательно. Особенно его радовала мысль, давно поселившаяся у него в голове и приобретавшая все большую ясность: раз уж он, словно бог, управляет жизнями сотворенных им персонажей, разве не может он быть богом для окружающих его людей? Ведь это он сам решил, что Ирене должна умереть, когда писал рассказ о зоопарке? Он решил это просто так, а вовсе не повинуясь логике повествования.