Когда почти стемнело, нам удачно попалась машина с тремя немцами, спешившая куда-то в одну из частей, и проблемы с продовольствием на ближайшее время меня перестали беспокоить.

Земля и в самом деле стала гореть у немцев под ногами, особенно это наглядно было видно, когда облитый бензином деревянный мостик вспыхнул прямо под двумя грузовиками с немецкими солдатами. Водитель первого то ли с испугу, то ли от неожиданности дернул руль в сторону и, сбив хиленькое ограждение, повис кабиной над стремительной речкой, что стало со вторым, я не увидел из-за стены огня и дыма. Но вроде он начал сдавать задом и тоже застрял. Добив тех немцев, которые факелами смогли спрыгнуть в речку, мы по-быстрому свалили.

Эта не останавливающаяся карусель боев, подрывов и обстрела за прошедшие три недели надорвала бы любого, но у меня лишь накопилась усталость. Как только я стал заметно тупить, то объявил отдых на два-три дня, благо раненых у нас не было. Мы отдали их попавшемуся нам неделю назад санбату, шедшему в сопровождении стрелкового полка почти полного штата. Они с радостью ухватились за шесть наших телег, которые набрались за это время, даже с довеском из раненых, которых и у самих хватало. Вместе с ранеными я избавился и от тех бойцов, которые мне были не нужны. Ну кому в тылу противника пригодятся работники хлебопекарни или бухгалтеры. Вот кого я не смог заставить уехать, так это Беляеву. Она вместе с Егоровым настояла на том, что пойдет с нами. Я тогда был сильно задолбанным и просто махнул рукой.

Сейчас же, скинув сапоги и размотав портянки, просто отдыхал, ни о чем не думая, зная, что меня никто беспокоить не будет, если только рядом не окажутся немцы. Все вопросы по лагерю я взвалил на Егорова еще в первый день наших метаний по немецким тылам, так что с этой стороны от житейских проблем я был освобожден. Так незаметно я и провалился в сон.

Разбудили меня голоса. Пошевелившись, сел, протирая глаза. Как ни странно, но чувствовал я себя достаточно бодро, только заметная пустота в желудке давала о себе знать.

Широко зевнув, осмотрелся, судя по всему, меня уснувшего положили на небольшой стог свежескошенной травы и укрыли шинелью, положив под голову вещмешок. Хмыкнув, я встал и, потянувшись, обнаружил, что стою в одном исподнем.

«Еще и раздели, вот это дал я храпака, раз не заметил!» — мысленно покачал головой.

— Товарищ капитан проснулся, — воскликнул кто-то невидимый голосом виртуоза-пулеметчика, красноармейца Тонина, из недавно присоединившихся к моей группе.

Из зарослей кустарника вышли несколько человек. Одного из них, невысокого крепыша, идущего рядом с Егоровым и Беляевой, я с изумлением узнал и от удивления воскликнул:

— Молчунов, ты-то здесь откуда?

— Пешком пришел, товарищ капитан, — ответил он, улыбаясь. Сграбастав своего радиста, я крепко его обнял.

Отстранившись, снова обнял.

— Как здесь оказался — попозже расскажешь, — велел я радисту и, повернувшись к Егорову, спросил: — Старшина, где моя форма? Что-то я ее не вижу.

— Товарищ военфельдшер ее постирала, сушится она, — пожав плечами, ответил он.

— Подожди, тут что, рядом вода есть?

— Да, товарищ капитан. Бойцы обнаружили неподалеку небольшое лесное озеро, у них как раз сейчас банно-прачечный день, там и постирали.

— Отлично, нужно помыться, а то я уже потом пропах, — обрадовался я и, плюхнувшись на пятую точку, велел: — Давай рассказывай! Ты один или нет?

Вздохнув, Молчунов начал:

— Шестеро нас, все танкисты. Собрались понемногу, вот и идем к нашим.

— Рассказывай с самого начала, — приказал я, устраиваясь поудобнее, но тут же встрепенулся, не увидев Райкина. — А лейтенант где? — спросил я у старшины, присевшего неподалеку на старый трухлявый тополиный ствол, похоже, уже давно поваленный непогодой.