|
– Опять заблудились, милостивый государь? – ласково спросил он. – Ежели хотите с сударыней уединиться, то апартаменты для гостей в восточном флигеле, я вам покажу. «Что ты себе позволяешь, хам», – хотел было сказать Гумилев, на которого успела подействовать старорежимная обстановка в поместье Беленина, но Син его опередила. – Аляска, – сказала она, делая рукой жест, каким отгоняют надоедливую кошку. – А ну брысь! Слова эти произвели на охранника магическое действие. Он тут же прижался спиной к стене, освободив путь. Вид он при этом имел в точности такой, какой предписывался нижестоящим чинам знаменитым указом Петра Первого, – лихой и придурковатый . – Пойдем, – Син потянула удивленного Гумилева за рукав, – время уходит. Они прошли еще метров двадцать. Коридор заканчивался стеклянной французской дверью, выходившей на крытую террасу. На террасе никого не было, только рой мотыльков кружился над оранжевыми китайскими фонариками. – Мы пришли, – сказала Син, открывая дверь и выходя на террасу. Гумилев последовал за ней. На него сразу же пахнуло свежестью вечернего сада. Син подошла к краю террасы и остановилась, опершись на деревянную балюстраду. Ее черные волосы загадочно блестели в свете китайских фонарей. – Син… – позвал Гумилев. Она не обернулась. Он обхватил ее за плечи, развернул к себе и стал целовать. Губы у нее были мягкие и очень горячие. Сначала она не отвечала ему – только позволяла себя целовать. Андрею и этого было довольно, он млел, как подросток, впервые оказавшийся с предметом своей страсти в темном парадном. Он не понимал, что с ним творится, но и не хотел этого понимать. После возвращения из Арктики у него не было женщин, и даже не потому, что за каждым его шагом наблюдала бесстрастная Катарина, – просто не возникало желания. А сейчас желание вдруг возникло, и было оно настолько сильным, что Гумилев не мог ему сопротивляться. Спустя вечность Син уперлась ладошками ему в грудь и отстранилась. – От тебя пахнет корицей, – сказала она. – Ты не любишь корицу? – тяжело дыша, спросил Андрей. Несколько мгновений она не отвечала, и это были очень длинные мгновения. – Наоборот, – ответила Син наконец. – Я от нее тащусь. И поцеловала его сама. Ее поцелуй был долгим, жарким, опасным. Обжигающим, как пряности любимого ею Востока. – Я хочу тебя, – хрипло сказал Гумилев, когда они оторвались друг от друга. – Я знаю. Но это невозможно. Мой друг убьет тебя. – Это не так просто сделать. Син грустно покачала головой. – Ему это проще, чем тебе выкурить сигарету. – Да кто же он такой? Ты сказала, он из Сингапура? – У тебя хорошая память. В саду трещали кузнечики. Ночной мотылек вился вокруг китайского фонарика, безуспешно пытаясь проникнуть сквозь промасленную бумагу к источнику благословенного света. – Где он? – Гумилев вдруг почувствовал, что близок к разгадке тайны, которая не давала ему покоя уже три года. Сингапур, загадочный индус… – Ты сказала, что он где-то здесь. – Он ждет в кабинете хозяина. – Син кивнула на выходившее на дальнюю сторону террасы окно. – Я же тебе говорила – у них назначена встреча. Андрей посмотрел на окно. Из-за неплотно задернутых голубых штор пробивался приглушенный свет. «Это безумие, – сказал он себе. – Этого просто не может быть. Мало ли народу живет в Сингапуре? Почему это обязательно должен быть тот самый тип, что предупредил меня о попытке похищения Маруси и Евы?» – Не стоит тебе с ним связываться, – мягко сказала Син. Ее голос смел все его сомнения, словно карточный домик. |
