Конюх выругался и подтянул ее. Алешка пялился на все это, пожирая ситуацию глазами.

Я спросил:

— Часто возле коней бываешь?

— Каждый день, когда дома.

Он помогал, чистил лошадей и кормил. Умел водить в поводу. Дважды был при жереблении, во второй раз звали местного коновала.

— Что делал коневал?

— Проверял, как жеребенок лежит. Потом руку вводил. Велел тянуть, когда кобыла тужилась.

— А ты?

— Воду носил. Жеребенка потом растирали.

— Копыто расчистить можешь?

— Переднее — могу.

— Заднее?

Алешка помялся.

— Если лошадь спокойная.

— А если хромает?

— Посмотрю, где горячо, камня нет ли. Можно глиной обложить.

— Зачем?

— У нас так делают.

— И помогает?

Он подумал.

— Иногда.

— А иногда просто ногу пачкает.

Степан покосился на сына. Алешка остался при своем: глину рано забраковали.

Мне он нравился, если честно. Передо мной стоял обычный мальчишка, нахватавшийся полезного вместе с ерундой. Только хотел ли я брать за него ответственность?

Я снова вспомнил Федьку, на корточках возле лошади, с очередным вопросом. Если бы я тогда велел ему держаться подальше от моих дел, остался бы он жив? Ответа у меня не было. Второй раз проверять это на чужом сыне я не хотел.

— Степан, забирай его домой.

Алешка вскинулся.

— Я мешать не стану. Могу чистить, воду носить. Что скажешь — сделаю.

— И без тебя есть кому.

Степан посмотрел хмуро.

— Ты чего-то опасаешься?

Он знал прежнюю службу Сухого и вполне мог понять причину.

— У меня рядом слишком много государевых дел. Парню там делать нечего.

— Так он в них и не полезет.

Федька тоже никуда лезть не собирался. Однако ж убил его кто-то и явно это связано со мной.

— Потому и обещать ничего не стану.

Степан помолчал, потом спросил:

— А при конюшне бывать можно? Обычную работу посмотреть, помочь. За тобой хвостом ходить не будет.

Алешка смотрел на меня с таким ожиданием, что я сжалился. Надеюсь, не пожалею об этом.

— Иногда, когда сам скажу. За мной по дворам таскаться не будешь. Услышал?

— Услышал.

— И всему, чему тебя здешние коневалы учили, не верь.

Он нахмурился.

— А если правильно учили?

— Это мы еще разберемся, правильно или нет.

Степан увел сына. Я вернулся к работе и только тогда сообразил: собирался отказать, в итоге разрешил Алешке приходить.

До обеда хватило забот. У одного обозного жеребчика подпругой стерли шерсть, еще у двух лошадей после дороги пришлось проверить копыта. Конюхи спорили из-за кормления недавно прибывшей пары. Про Шестака я почти забыл, пока меня не позвали к Ивану Ивановичу.

Царевич разбирал бумаги. Возле стола сидел тот же писец, который вчера записывал имена.

— Говорят, к тебе теперь еще и учеников приводят.

Он что, поставил возле меня соглядатаев?

— В Москве видать решили, что одной работы мне мало.

— Шестаков сын?

— Он.

— Годится?

— К лошадям присматривается, вопросы задает. Еще уверен, что горячую ногу надо глиной мазать.

Иван усмехнулся.

— Значит, учить есть чему.

— Я его не взял.

— Почему?

Я помолчал.

— Мальчишкам рядом со мной в последнее время не слишком везет.

Иван как-то странно посмотрел на меня, по-доброму.

— Федька погиб не из-за коневальского дела.

— Ему хватило оказаться рядом.