Можно выдыхать.

— А боль усиливается?

— Я ей в живот не залезала. — Аксинья начинала злиться, но при этом стояла и отвечала, будто она обязана была это делать. — Жалуется временами. Потом отпускает.

— Много ходит?

— А тебе с чего такая забота о бабьих делах?

Спрашивала она по делу. Я посмотрел на Матвея. Тот внимательно слушал, и по его лицу ясно, что еще несколько странных вопросов и Бельский узнает об этом. С другой сторон, я же должен знать, что не зря рисковал жизнью и смог все-таки спасти ребенка Рюриковичей.

— Бабьих дел я не знаю, — сказал я. — Со скотиной видел похожее. После удара жеребую кобылу по двору гонять никто не станет. Со стельной коровой то же самое.

Аксинья прищурилась.

— Елену рядом с коровой поставил?

— Я про живот, Аксинья. Если тянет, пусть лежит и греется. Воду давайте, следите за кровью. Если боль станет сильнее или ребенок долго совсем не даст о себе знать — зовите повитух.

— Сам, стало быть, не полезешь?

— Куда? Я людей не лечу.

Матвей отвел глаза, скрывая то ли усмешку. Аксинья продолжала смотреть на меня. Родинка у губы делала ее лицо заметнее, особенно сейчас, когда она поджала губы и пыталась решить, что делать со сведениями Сухого.

— Раньше от тебя таких речей не было.

— Так раньше государь меня посохом не бил, — я хмыкнул.

— И что? От того в бабки произведен?

— Нет. Просто знаю, что беременной после удара покой полезнее беготни.

Она медленно провела пальцем по краю платка и повернулась к Матвею.

— Слышал?

— Я все слышал. Уже жалею.

— А я передам.

Матвей сразу помрачнел.

— Меня в ваши женские дела не впутывай.

— Тебя туда никто и не зовет.

Он покосился на нее, и я опять заметил «плотнический» взгляд. Матвей мог сколько угодно ворчать, но не спешил прогонять Аксинью.

Самое неприятное — мне тоже хотелось, чтобы она еще постояла. Вот только я пока не понимал, кому именно она нравилась сильнее: мне или человеку, чье тело я носил. Глупость какая, меня могут казнить, а я не головой думаю, а другим местом.

Аксинья забрала у девушки пустую корзинку и уже отошла от двери, когда вспомнила еще что-то.

— Раз уж ты в лекари подался, то знай, что царевичу хуже стало. Лежит и все спрашивает, что с ним.

Матвей сразу оборвал:

— Хватит.

Аксинья и сама поняла, что сказала лишнее. Она посмотрела на меня, потом на караульного и ушла вместе с девушкой. Матвей дождался, пока их шаги стихнут, закрыл дверь и вернул засов на место.

Я остался у лавки с теплой водой и чистым полотном. Да, попал…

Почти час я сидел не притронувшись ни к чему, переваривал сведения.

Я отвлекся на голоса. Аксинья вернулась. Она заговорила с Матвеем, и судя по его ответу, второй раз он не собирается уступать.

— Нет, Аксинья Лукьяновна. Ступай обратно. В прошлый раз я и так лишнего дозволил.

— Я от Елены Ивановны.

— Аксинья… Сухого велено держать одного и речей с ним не иметь.

— Мне спросить надо.

— Через меня спрашивай.

Она что-то ответила, я не разобрал. Матвей снова отказал, чуть менее уверенно. Потом Аксинья заговорила совсем иначе. Голос стал мягче, спокойнее, без привычной колкости. Вот вертихвостка, охмуряет бедолагу, а тот и плывет.

— Матвей, ну сам подумай. Я тебе беды хочу? Два слова скажу при тебе и уйду. Елена Ивановна сама велела. Коли после спросят, я скажу, что сама настояла.

Матвей долго молчал. И мне почему-то стало любопытно, как близко она к нему сейчас стоит. Через несколько секунд я разозлился на себя.