Савелий погладил бороду и перевел взгляд на жеребца.

— А сейчас?

— Сейчас приступы реже. Дышит спокойнее, к воде сам идет, сеном интересуется. Брюхо опять же — работает. Все вместе лучше того, что было.

Я специально не добавил «значит, прошло». Савелий и без объяснений понимал осторожность: слишком много лошадей видел за жизнь.

Он вспомнил мерина, который однажды после похожих приступов к ночи успокоился, а под утро снова начал валиться. Другой, наоборот, всю ночь маялся, а утром уже просил корм. Мы сравнивали случаи недолго, и впервые за весь вечер я поймал себя на странном ощущении: рядом со мной сидел вовсе не темный мужик из XVI века, которого надо чему-то учить, а опытный конюх с огромной памятью на животных. Мне оставалось только раскладывать его опыт.

Очень хотелось спросить, записывает ли кто-нибудь такие случаи, у каких коней приступы повторяются, после какого корма, какой работы. Хорошо бы проверять поставки и выдачу зерна. А ведь после истории с царевичем это неплохой способ выяснить, сколько видов неизвестного снадобья существует в Московском царстве.

Воронец внезапно поднялся. Мы оба насторожились, однако жеребец всего лишь постоял несколько секунд и направился к воде. Выпил, прошел вдоль стойла и снова сунул морду к соседнему сену, которое заблаговременно убрали, а коня переместили подальше.

— Видишь? — тихо сказал Савелий. — Есть хочет.

— Вижу. Но не дам.

— Злой будет.

— Да? Значит, силы появились.

Старик рассмеялся. Здесь мне было проще шутить, ведь никто не умирал у меня на глазах прямо сейчас и ни один Государь не ждал за дверью решений его проблем.

Прошло еще какое-то время. Я проверил его, пульс продолжал снижаться, слизистые выглядели нормально, живот звучал гораздо живее. Повезло мне с пациентами, однако. Сами справляются. Не думаю, что это будет долго продолжаться, по закону подлости, в какой-то момент все может пойти вразнос. Я задумался над тем, что мне нужны инструменты, снадобья. Нужна какая-то сумка или мешок. Вот разошелся, мечтаю уже о собственном деле, когда над головой еще висит занесенный меч в руках Государя.

В этот момент Федька, который менял подстилку у входа, остановился и посмотрел в угол стойла.

— Дядька Савелий…

Старик подошел к загону. Я поднялся и сразу понял причину общего интереса.

Воронец наконец оставил навоз.

На несколько мгновений возле совершенно обычной конской кучи стояли два взрослых мужика с выражением такой сосредоточенности, будто читали высочайший указ Царя.

Я присел, посмотрел количество и плотность. Навоза было меньше обычного и суше, чем хотелось, зато содержимое кишечника явно двигалось.

Федька спросил с надеждой:

— Значит, выздоровел?

— Назовем так: навоз вышел.

Парень озадачился.

— А это разве не одно?

— Если бы все было так просто, коновалам можно было бы платить мешком овса раз в год и больше не держать.

Мальчишка фыркнул.

Воронец стоял довольный, будто на ипподроме первым прискакал.

И тут мне вспомнился институт.

На третьем курсе нас отправили на практику в хозяйство, название которого я уже успел подзабыть, зато коровник запомнил. В одну из первых ночей у коровы после тяжелого отела начались проблемы, и мы с одногруппником до рассвета дежурили. Когда все наконец наладилось, идти в домик практикантов сил не осталось. Я улегся на сложенные мешки в проходе, приятель устроился рядом на каком-то старом ватнике.

Проснулся я от того, что через перегородку теленок старательно обсасывал рукав моей куртки.

Я тогда орал, отбирал руку, ругался на запах и обещал, что никогда в жизни больше не стану спать в коровнике. Наш преподаватель, пришедший утром, посмотрел на мокрый рукав и сказал, что раз теленок сосет все подряд, значит, с аппетитом у него порядок, а куртка — небольшая плата за образование.