Я усмехнулся.

— До этого еще не дошло.

— А коли дойдет?

— Тогда постараемся сохранить достоинство. Мое хотя бы частично.

Федька прыснул, а Савелий проворчал что-то про чудных коневалов. На деле решение было вполне серьезным. Воронец оставался нервным, одна моя рука до сих пор нормально не работала, привычной фиксации и средств, которыми я пользовался раньше, здесь не было. При нынешней динамике польза от такого обследования не оправдывала риск. Если пульс полезет вверх, боль усилится или живот начнет раздуваться, тогда да, придется делать грязную работу.

Через некоторое время Бельский все-таки подошел ко мне. Не выдержал, видать.

— Савелий говорит, легче ему.

Я посмотрел на жеребца. Воронец стоял у воды, опустив морду почти до края ведра. Выпил несколько глотков, потом лениво потянулся к моему плечу и попытался ухватить губами ткань.

— Да, лучше, успевает пить, отдыхать и одежду мне портит. Пока это все, что могу сказать.

Богдан Яковлевич провел ладонью по морде Воронца. Жеребец ткнулся ему в грудь, и Бельский немного расслабился.

Савелий добавил уже от себя:

— И боль реже. Три раза считал: промежутки длиннее.

Воронец внезапно потянулся через перегородку к сену соседнего мерина. Пришлось перехватить его за недоуздок и вернуть голову обратно.

— Даже не мечтай. Аппетит твой я оценил, рано еще.

Жеребец недовольно фыркнул мне в грудь и снова полез проверять карман.

Недавно он почти не интересовался ничем, кроме собственного живота. Теперь у него появились дела.

К полуночи Воронец стоял возле перегородки и с таким вниманием следил за сеном соседа, что мне даже стало немного жаль, причем его я сильнее жалел, чем царевича, вот же парадокс. Разглядывая его пушистые ресницы, я буквально слышал его мысли в которых главной несправедливостью мира жеребец считает пустую кормушку.

Я подошел, отвел его морду и почесал под гривой.

— Ну прости, надо чуток потерпеть.

Воронец ткнулся мне в грудь и принялся проверять губами завязки на кафтане. Наглец.

Савелий заметил перемену. Когда жеребец спустя некоторое время сам опустился на подстилку, старик только придержал повод, убедился, что тот спокойно устраивается, и отступил.

Воронец лег на грудь, потом вытянулся на боку. Ногами не бил, голову к животу почти не поворачивал. Я сел на низкую лавку неподалеку, где при необходимости мог быстро подняться, и вытянул ноги. Левая рука к ночи разболелась, спина после всего дня тоже напоминала, что тело Сухого хоть и крепкое, запасных частей к нему никто не приложил. Благо, кормили тут хорошо, что удивляло. Или это на фоне поруба так кажется. Но в царских хоромах меня тоже не баловали. Но там и статус был у меня вроде другой. А тут я при конюшне, еще и слухи какие-то ходят обо мне. Что самое забавное, покров, которым я защитил и Елену, и Ивана, сберегли, какие-то мистические свойства ему придают. Это Федька-балаболка растрепал все. Я еле сдержал вздох отчаяния, только проблем с церковью мне не хватало.

Жеребец повернул голову в мою сторону. Я подошел, протянул руку, провел ладонью по лбу, и он снова уложил морду на подстилку.

— Лежи, лежи. Сегодня твоя работа — ничего не делать. Справишься.

Федька усмехнулся, а Савелий только зашел и услышал мой комментарий. Он сел напротив на деревянную колоду. Некоторое время он молча наблюдал за Воронцом, потом спросил:

— Ты по чему сперва понял, что худо? Не по тому же, что мы?

Вопрос мне понравился, кажется, он пытался понять порядок моих мыслей.

— По тому же. Просто смотрел сразу на несколько вещей. Если конь один раз лег — мало о чем говорит. Если лег, вспотел, сердцебиение частит, живот почти молчит, а через четверть часа боль сильнее — это плохо. Потом смотришь еще раз.