Савелий огладил бороду:

— А как узнаешь, где встало?

Я буркнул ответ, старик ошарашенно уставился на меня. Да, вот такая работа у ветеринара. Грязная, вонючая, зато жизнь спасающая. Почти как у врачей, только для животных.

Глава 11

Савелий смотрел на меня так, словно впервые услышал, что коня можно осматривать еще и с той стороны. Я пожал плечами, возможно так и есть. В любом случае, профессия у меня такая.

— Пока туда лезть не стану, — добавил я. — Сначала еще посмотрим, вот если хуже будет, тогда уж выбирать не приходится.

Савелий заметно приободрился. Кажется, перспектива участвовать в моем способе обследования пугала его.

Жеребец вел себя спокойнее. После последнего приступа он тяжело дышал, низко держал голову и временами переступал задними ногами, не пытался бросаться на пол. Я снова положил ладонь ему на шею. Под мокрой шерстью ходили мышцы, от кожи тянуло теплом и потом.

— Ну что, артист, отвоевался? — пробормотал я. — Давай теперь хотя бы пять минут поживем как-нибудь скучно что ли. Мне скучные пациенты нравятся.

Воронец повернул ухо и ткнулся губами в рукав.

Я наконец-то столкнулся со на знакомой работой. Пациент тут, конечно, историю болезни не расскажет, зато все остальное покажет. Боль есть — видно. Отпустило — тоже. А если врач ошибся, спорить конь точно не станет. Максимум наступит.

За спиной заговорили коновалы. Седой мужик, которого звали Микитой, стоял на своем, при таком жаре раньше кровь пускали и иногда после этого лошади поправлялись. Второй, помоложе, требовал водить жеребца, пока тот совсем не перестанет ложиться. Савелий слушал обоих, но поглядывал на меня. Я удивленно слушал эту чушь — уже второй раз кровь пустить хотят в этом веке. Вот же душегубы.

Микита охотно вспомнил тяжелого мерина, которого несколько лет назад раздуло после нового сена. Мерин потел, бил копытом, падал. Ему пустили кровь, потом всю ночь водили, к утру живот отпустил.

Я не стал влезать и доказывать, что мерин вполне мог поправиться независимо от кровопускания. Сам Микита этого знать не мог, я тоже того коня не видел. Зато рядом другой старик вспомнил похожий случай, когда кровь выпустили, водили до рассвета, а лошадь все равно пала.

Вот теперь разговор стал полезным.

— Значит, кровь одна не решает, — сказал Савелий.

Я только согласился. У Воронца и так был тяжелый день, мало воды и теперь сильный пот. Отбирать еще и кровь — глупость же.

С проводкой оказалось примерно то же самое. Помогала она, чтобы конь в приступе не расколотил себя о стену или перегородку. Если Воронец спокойно стоит либо спокойно лежит, заставлять его наматывать круги до дрожи в ногах никакой пользы не даст.

— А как же кишки? — снова спросил один из коновалов. — Старики говорили: залежится — завернутся.

— Если бы от лежания кишки заворачивались, половина лошадей после сна не вставала бы.

Савелий фыркнул в бороду. Я тоже понял, что сказал громко и грубовато. Поэтому чуть смягчил тон и продолжил:

— Когда бьется и катается, надо его поднимать. Это нужно ради него самого. А когда тихо лежит — пусть силы бережет.

На меня покосились, но раз Савелий не одернул, решили не перечить. Чувствую себя неловко от этого, но уж лучше так, чем в порубе. С другой стороны, мне вообще нравилось, что эти люди спорили не ради спора. У каждого имелись свои случаи, свои удачи и свои погибшие лошади. Просто никто не собирал все это в кучу для анализа. Один видел, как помогло масло. Второй — как помогла долгая ходьба. Третий вспомнил коня после кровопускания. А тех, кто поправился бы и сам, никто отделить не мог.