— Кони после нутряного кровотечения и поноса быстро сдыхают, — ответил я, глядя на него. — В обозе раненые стрельцы гибли так же. Если человек от боли едва дышит, а ему еще жилу вскрывают, он быстрее сдохнет. Отчего так — Бог весть, зато связь прямая.

Бельский поскреб бороду:

— А про сребро откуда догадался?

— Десны у него гнили, слюна текла. Ежели от мази рот в язвах, большого ума не надо, чтобы понять: отрава.

Он принял ответ, а потом внезапно назвал имя:

— А Семена Овцына помнишь?

Я не успел подготовиться. Голову пронзила боль, я оказался в темной избе из памяти Сухого. На земляном полу лежал мужик со связанными за спиной локтями. Лицо превратилось в сплошной синяк, губа была разбита до зубов. Прежний Сухой стоял над ним. На правом сапоге темнела кровь, он медленно вытирал тряпицей костяшки кулака.

В висок ударило так, что я дернулся.

— Вспомнил? — негромко спросил Бельский.

— Избу помню, — выдавил я сквозь боль. — Мужика на полу в веревках и себя возле него.

— Имя его знаешь?

— Нет, — с трудом ответил я. От боли меня повело.

— За что брали?

— Не помню, Богдан Яковлевич. Как отрезало. Видать, посохом выбило.

Бельский дожимать не стал, меня замутило еще сильнее.

— Тот человек после твоих рук все сказал, — негромко сказал он. — И он такой был не один.

Висок снова отдало болью. Я так понимаю, что на опричной службе прежний Сухой был палачом и умел ломать людей.

— Прежний Арсений попусту языком не трепал, — продолжил Бельский. — Глазом примечал, помалкивал. Про коней я верю: ты и раньше ошибки подмечал. Сидит передо мной тот же Сухой. Шрамы твои, старое помнишь, почти. Только нутро точно чужое вставили.

Я смолчал. Бельский сразу почуял бы вранье про Божью волю или ушиб головы.

— Сам в себе не разберусь, — ответил я. — После царского удара в голове все путается.

Бельский долго сверлил меня взглядом, затем посмотрел на перевязанную руку и поднялся:

— Ладно. Пошли.

До конца он мне не поверил, но к счастью за нож не хватался, значит поживу еще. Я вспомнил достаточно, поэтому самозванцем Бельский меня не объявил, уверен Богдан станет следить за мной еще пристальнее.

У порога Бельский обернулся и тяжело посмотрел на меня, прищурившись. При следующем случае он проверит меня делом.

Бельский повел меня обратно в царские палаты. По дороге я прикидывал, что будет дальше. После расспросов о прежней службе Богдан Яковлевич вряд ли проникся ко мне доверием. Государь сегодня миловал, завтра отправлял на плаху. Раз с утра голову не сняли, день удался.

В царский покой Бельский вошел первым, меня впустили следом. Иван Васильевич сидел за дубовым столом, на котором лежала груда судных грамот. Одну он отодвинул рукой, унизанной перстнями. В его глазах я был служилым холопом, которому подыскивают правильное применение.

Бельский доложил: Сухой старую службу помнит и в конях смыслит. Лишнего из него не вытянешь.

Государь выслушал его и уставился на меня:

— Стало быть, Арсений, в лекари ты не просишься? Все, что умеешь, от кобыл перенял?

— От скотины многое видно, государь, — ответил я, глядя в пол перед его сапогами. — Когда годами за табуном ходишь, примечаешь, от какой травы утробу рвет и отчего рана гниет.

Я пожал плечами, ничего более путное в голову не лезло. Иван Васильевич слушал, не шевелясь. Кажется, Государя сейчас мало занимали чудеса и святые откровения.

— Сына моего ты от смерти отвел, пока немцы вокруг скакали, — негромко проскрипел он. — То благо. Но в лекари я тебя не верстал. Богдан сказывает, ты в конском деле смышлен.