Богдан Яковлевич сел за стол и указал мне на лавку. Заговорил он не сразу. Молчать Бельский умел выжидательно: иной от такого начинал говорить еще до самого допроса.

Прежний Сухой, должно быть, легко выдерживал такой взгляд. А вот мне пришлось приложить усилие. Я сел, пристроив больную руку на колене; под повязкой от сырости опять заныло. Я все еще помнил синюшные пальцы служки и горшки на лавке.

Наконец Бельский поднял голову:

— Я тебя, Арсений, давно знаю. Потому и чудно мне.

Он провел широкой ладонью по старой зарубке на столе.

— С конями ты дело знал, тут спору нет. В походе первым видел, коли жеребец шаг ломает. Мог копыто расчистить, засечку промыть. За гнилое сено конюшему в морду давал. Возле коневалов вертелся. Я не лез: знает человек службу — и ладно.

Богдан уставился на меня:

— Только дальше конюшни ты прежде носа не совал.

А, вот оно что, начался допрос. Отступать было некуда, и я выбрал самый простой ответ, он уже пару раз помогал:

— Так меня прежде к царским детям и не звали.

Бельский поморщился:

— Вот то-то и оно. Поставили к постели — Сухой про живое серебро рассуждает, лекарям заморским руки связывает. Еще и про удар в темя знает. Над мертвецом встал и сразу осторожничать начал, ровно грамотный приказной.

А ведь Бельский всерьез говорил. Он проверял каждое слово и явно искал, где я проколюсь.

— С живым виднее, Богдан Яковлевич, — сказал я заученную отмазку.

— Чем виднее?

— Живой откликается. Воды дал — держит либо рвет. С конем так же: бережет ногу — снимаешь подкову и ищешь причину. Мертвец смолчит. Ежели с первого взгляда ошибся, так дураком и останешься.

Бельский слушал нахмурившись.

— Откуда в тебе эти рассуждения взялись?

Откуда-откуда…

— От стойла, — буркнул я.

Он скривил губы. Мне приходилось держаться за то немногое, в чем я был уверен. Прежний Сухой действительно много понимал в лошадях. Я без раздумий мог перехватить нервного жеребца за храп или поднять бабку, когда конь берег ногу. Помнил даже запахи дегтя и сена.

— За столько лет насмотришься, — добавил я. — Один конь от дурной травы брюхом мается. Другому рану мажут чем попало, а через три дня гной хлещет. Люди лаются, а ты на коня смотришь. Поневоле запомнишь.

Бельский помолчал, разглядывая меня из-под бровей.

— Под Владимиром помнишь кобылу рыжую?

Вопрос был с подвохом. Висок отдало болью. Я вспомнил мокрую рыжую шерсть и отек над путом.

— Правую заднюю берегла, — сказал я. — После переправы сильнее разнесло. Ты тогда велел с обоза другую взять.

Бельский прищурился:

— Не велел я. Ты сам ее скинул, а мне уж на ночлеге доложили.

Я повел плечом:

— Стало быть, спутал. Давно было.

Он не стал ловить меня на слове, напомнил следом о гнедом мерине, которому кузнец хотел резать плечо из-за хромоты. Тут я вспомнил имя кузнеца — Федька Кривой — и камешек у стрелки копыта под замятой подковой.

Я рассказал только то, что сразу вспомнилось, и не стал увлекаться подробностями.

Старую службу я помнил достаточно хорошо, и Бельский немного успокоился. Теперь он хотел понять, откуда конюх набрался лекарских знаний.

— Ладно, копыта, — медленно проговорил он. — Раны конские тоже ладно. Почему ты запретил пускать царскому сыну кровь? Откуда это конюху знать?

На этом вопросе я едва не попался. Стоило заговорить про давление или потерю плазмы — и меня потащили бы в пыточную.