Царь скомкал край грамоты и глянул исподлобья:

— Хромает конь — лечи. Сдохнет — сам шкуру снимешь. К сыну без спроса не подходи, сами позовут. На конском навозе твою мудрость проверим. После царевича-то легче должно быть.

На этом аудиенция кончилась.

Расклад вышел простой: плаху сменили на работу по специальности под присмотром. С конного двора меня выпускали по приказу, на ночь запирали в клети. Человек Бельского должен был ходить за мной по пятам. Оружия мне, само собой, не вернули.

Бельский вывел меня во двор и сдал приставленному стрельцу, по дороге объяснив порядок. Над конюхами самовольничать не разрешалось. О любом подозрительном деле надо было сразу сообщить Богдану.

После пыточных воспоминаний и царского взгляда я готов был считать эту конюшню курортом.

Конный двор Александровской слободы устроили основательно. Просторные бревенчатые конюшни стояли в два ряда: в одном держали верховых коней, в другом тягловых. В проходах конюхи убирали стойла. Под навесом кузнец осаживал подкову на копыто рослого мерина.

Конюхи знали свое дело, царские лошади стоили целых деревень, и за ними ходили как за малыми детьми. В стойлах было сухо, сбруя висела в тепле на крюках.

Старшим конюхом оказался жилистый мужик с окладистой седой бородой. Его имя я вспомнил сразу — Савелий. Прежний Арсений, похоже, не раз чистил с ним копыта.

Стрелец Бельского передал царский наказ. Савелий выслушал, покосился на повязку у меня на руке и спросил:

— За советом к нему ходить али сам полезет?

— Больных показывать. Инструмент давать, но в драку его не пускать.

Савелий принял ответ. Ему было плевать на царские тайны, лишь бы я не мешал работе и под копыта не лез. Благо, он знал, что я толковы с конями, поэтому особых претензий ко мне у него не было.

Мы пошли вдоль стойл. Я молчал, пока Савелий по-деловому перечислял хвори: вороной мерин после гоньбы не пьет, рыжая трехлетка бережет левую ногу. Старик знал каждого коня по кличке и повадке, а хромоту сразу определял.

Лезть со своими порядками я не спешил. Конюхи знали дело: стойла чистили досуха, за копытным рогом следили. Мне бы сначала посмотреть на руки работников, только потом открывать рот.

У одного денника кузнец подчищал трещину на роговой стенке копыта. В другом кобыле промывали содранный на переправе бок. Волос вокруг раны аккуратно остригли, сверху положили чистую холстину. Причин вмешиваться у меня не было.

Возле кормового сарая я притормозил. Сено было сухим и пахло лугом. От мешков с овсом у стены тянуло сыростью.

Савелий перехватил мой взгляд:

— С обоза зерно подмокло. Сухое перебрали, это к стенке смели. Обозным клячам по горсти скармливаем.

— Покажи, — попросил я.

Савелий пожал плечами и развязал мешок. Зерно слиплось, благо плесенью пока не пахло.

— Если пойдет затхлостью — лучше не давать, — осторожно сказал я. — Даже обозным. Кишки спалит, потом всем двором замучаетесь павших закапывать.

Старик посмотрел на меня с ухмылкой:

— Знамо дело. Гниль в корыто не сыплем.

К сумеркам мне отвели закуток в пустой людской избе при конюшне. Там стояли кадка с водой и лавка, а вместо тюфяка выдали мешок с соломой. Стрелец Бельского сел на пороге, положив бердыш на колени.

Свободы мне отмерили ровно до конюшенного забора. После петли и плахи отличный был расклад.

К вечеру я уже разобрался в порядках конного двора. У дальней стены конюхи разгружали подводы с овсом, возле кузни насаживали подкову.

Лезть сюда с переустройством я пока не собирался, я тут на птичьих правах. При Конюшенном приказе кормились сотни людей: кто ведал фуражом, кто ковкой.