— Поить вволю, но понемногу. Кашу давать через час по две ложки. Если снова рвать начнет — слать за мной. Руку отнимет или язык заплетется — тоже бегом за мной.

Немец торопливо поклонился, косясь на Богдана Яковлевича.

Бельский повел меня через двор. Мы свернули от царских палат в глубь усадьбы, мимо ледников к людским избам. После духоты покоев ноябрьский холод прохватил до костей. Под ногами чавкала раскисшая земля. За нами в трех шагах молча шли двое дюжих стрельцов Бельского.

Сам Богдан не проронил ни слова. Я тоже помалкивал, «воспоминания» о службе приучили молчать рядом с такими людьми, пока в лоб не спросят.

У сруба стоял караульный с бердышом. Он со скрипом отворил дверь, и стрельцы втолкнули меня внутрь.

В клети пахло сыростью. Под потолочной балкой висел лекарский служка — тот самый парнишка, что подносил царевичу чашу. Ремень охватывал шею, согнутые колени почти касались земляного пола. На лавке лежал его пояс с ножом; возле них кто-то аккуратно расставил несколько глиняных банок. Среди них была и знакомая серая мазь.

От неожиданности меня чуть не вывернуло. Во дурной, Бельский, предупреждать же надо. Я сделал пару вздохов не смотря на покачивающееся тело.

Бельский встал в дверях, заслонив свет:

— Ну? Сказывай, сам в петлю полез али помог кто?

Чего? Это он мне? Я тебе судмедэксперт и сыщик в одном флаконе? А не слишком ли много требуют от бывшего опричника?

Я мысленно махнул рукой и подошел к висельнику. Вскрывать собак и скотину мне доводилось сотнями раз, видел я и удушенных животных. С человеческим трупом прежний опыт не помогал. Благо, насмотренность фильмов позволяла не так близко воспринимать труп, все же я от неожиданности так отреагировал вначале.

— И сам мог, Богдан Яковлевич, — ответил я, осмотрев узел и багровый затек под ремнем. — Чтобы удавиться, высоко висеть не надо. Подогнул ноги, ремень сдавил шею — сознание быстро потерял, дальше вес тела додушил. Банки на лавке больно складно стоят. Их явно выставили напоказ, чтобы мы сразу нашли.

К телу и вещам я не притрагивался. Ногти у мертвеца были целы, под ними чисто. Похоже, ремень от шеи он не отдирал. Я хмыкнул, хоть какая-то польза от сериалов, могу с умным видом разглядывать возможные улики.

— Прежде чем парня вынимать, надо караульных потрясти, — добавил я. — Кто ночью к клети подходил? Кто вошел первым и переставлял ли горшки?

Бельский нахмурился. Ему надо было сразу назвать виновного, а я мялся с ответом.

— У царевича ты бойчее языком ворочал, — оборвал он с досадой. — А тут жмешься…

— У царевича «больной» был живой, — ответил я. — Ошибку там видно и еще можно поправить. Мертвец же ничего не подскажет. Набрешу тебе сейчас сгоряча, ткну пальцем в первого попавшегося и сам же потом виноватым останусь.

Бельский смерил меня тяжелым взглядом. Он постоял, разглядывая синюшное лицо служки, и сплюнул под ноги:

— Пошли.

Перед выходом я задержался возле скрюченного парня и ремня. Банки с мазью так и стояли на лавке. Все это я постарался запомнить до мелочей, после чего вышел под серое ноябрьское небо.

Даже под дождем легче не стало, хотя со скотиной все было проще. Если дохла корова или падала лошадь, я занимался делом: выяснял причину и при необходимости вскрывал брюхо. Выводы запоминал на будущее.

С человеком оказалось хуже. Я же помню этого висельника. Его можно было обвинить в чем угодно: с поджатыми коленями он висел на перекладине и уже никому не возразил бы.

Неделя задалась: Государь с умирающим царевичем, теперь вот висельник. Такими темпами дойдет и до коровьего мастита — хоть передохнуть дадут.

Бельский шел молча, не оглядываясь. Мы миновали двор и поднялись на крытое крыльцо.