Старый немец несколько раз на цыпочках подходил к постели, осторожно щупал пульс на запястье, трогал лоб и проверял повязку. За эти сутки мы притерлись друг к другу.

Перед самым рассветом царевичу приспичило выйти по нужде.

Глиняное судно у лавки он отверг, пришлось поднимать двух дюжих стрельцов. Первые шаги от постели Иван сделал сам, упрямо сжав зубы, и только у самого порога позволил подхватить себя под локти. Вернулся он еле живой, но лег под мех, больше не пытаясь требовать коня и саблю под Псков.

Вернувшись на лавку, служка шепотом доложил: мочи из царевича вышло много, светлой, без кровяной мути. В этот миг внутри наконец отпустило тугую пружину: почки заработали, нутро оживало, и страшная засуха после ночной рвоты отступила.

До рассвета Иван проспал без стона. Я тоже то и дело проваливался в полудрему прямо на досках, привалившись затылком к бревнам. Рука под холщовой перевязью дергала тупой болью, глаза слезились от едкого сального чада, а во рту стоял привкус бесконечной усталости. Меньше двух суток прошло, как меня вытащили из ямы, а казалось, минула целая жизнь.

Под утро царевич проснулся со свежим лицом: губы порозовели, дыхание шло ровно, без хрипов, и он с аппетитом умял еще пару ложек теплого варева. Называть это полным исцелением я бы не рискнул даже про себя. Ушиб мозга никуда не делся, многолетнее отравление ртутью сидело глубоко в печени и костях, а состав яда из чаши так и остался тайной. Однако самый гибельный рубеж мы благополучно прошли.

Иван Васильевич переступил порог, когда слюдяные оконца тронул серый предрассветный свет. Вошел он тихо, оставив свиту в сенях, и сразу двинулся к сыну.

Царевич крепко спал.

Государь долго стоял над ложем, бережно коснулся ладонью горячего лба Ивана и осторожно поправил сбившиеся пряди на виске. Он видел, что вместо вчерашнего полумертвеца с запавшими синими глазами на постели дышит живой человек.

— Давно ли…? — тихо спросил Грозный, обернувшись ко мне.

Я без утайки доложил. Иван Васильевич криво усмехнулся в седые усы:

— Богданов коновал, гляжу, получше иных заморских лекарей.

Немец за печью слышал каждое слово и только ниже опустил голову.

— Что притих, Сухой? — прищурился царь.

— Учусь помалу, Государь, лишнего не болтаю.

— Вот! — он многозначительно поднял вверх указательный палец. — Держись за эту мысль.

Тут царевич пошевелился, распахнул глаза и сразу узнал склонившегося над ним отца. Мгновение он посмотрел сонно, а потом хрипло спросил, не скакали ли новые вестовые от Пскова.

Иван Васильевич хрипло рассмеялся:

— Продрать очи не успел, а все туда же. Выдюжил, значит. Живой.

В этой фразе прорвалось столько неподдельной отцовской муки и облегчения, что я невольно отвел глаза. Вчера этот старик готов был засечь сына до смерти и сгноить меня в застенке, а сегодня сидел у постели, боясь поверить собственному счастью.

Сын еще что-то неразборчиво пробормотал про осаду и снова уснул. Царь остался сидеть у изголовья, а я забился на свою лавку, размышляя о будущем. Если царевич Иван останется жив, вся знакомая мне хроника рассыпается. Не будет никакого слабоумного царя Федора и восхождения Бориса Годунова и, возможно, никакой Смуты. Впрочем, история — дама капризная. Слишком много здесь всего, да и долго ли проживет Иван с такими болезнями и кем-то кто явно хочет его убить.

Скрипнула дверь, впуская Бельского.

По его окаменевшему лицу Государь понял, что вести принесены недобрые. Богдан Яковлевич подошел вплотную и приглушенным голосом доложил: лекарский служка, признавшийся накануне в передаче склянки, на рассвете найден в порубе удавленным в петле. А при повторном досмотре в его соломенном тюфяке вдруг объявился глиняный горшок с серым притиром и сверток с зельем.