Ближе к двум часам дня нутро Ивана наконец успокоилось. Приступы рези стали короче, воду желудок держал уже больше часа, и царевич даже попытался свесить ноги с постели на пол. Пришлось встать у него на дороге, нависнув здоровым плечом. Померившись со мной тяжелым взглядом, наследник тяжело вздохнул и убрался обратно под мех. Бельский в этот момент кивнул мне и ушел. Неужели доверился, наконец?

Я позволил принести царевичу немного теплого варева.

С поварни тем временем попытались притащить целый пир: помимо жидкого варева на подносе высилась копченая стерлядь, сочились медом моченые яблоки, лежал свежий калач и еще пара мисок с жирным взваром. Развернув слугу со всей этой снедью обратно в сени, я оставил только плошку с пустой кашей. Дворовый глянул на меня как на умалишенного, словно я царскую честь втоптал в грязь, благо не посмел спорить.

Ивану досталось всего три деревянных ложки жидкой размазни.

Сглотав их в мгновение ока, он нетерпеливо потянулся за добавкой, но я отодвинул миску. Царевич одарил меня взглядом, сулящим как минимум четвертование, и натянул одеяло до подбородка. Впрочем, здоровая злость на голодный паек радовала.

Следующий час прошел в томительном ожидании, однако каша прижилась без последствий.

К вечеру я позволил скормить ему еще полмиски. Иван ел уже не торопясь, тяжело роняя веки между глотками от навалившейся слабости, но тошнота не возвращалась.

Вместе с самочувствием больного менялось и поведение лекарей. Если поутру немцы оглядывались на старшего доктора, то к сумеркам младший служка сам замирал у постели с кувшином и безропотно ждал моего знака. Другой подручный, собравшись сунуть больному какую-то притирку от жара, сперва ткнул склянку мне под нос и без споров унес ее обратно в сундук.

Никакой гордости эта покорность не вызывала. Чем послушнее лекарская челядь выполняла мои приказы, тем отчетливее я понимал простую вещь: в случае ночного мора вся вина до последней капли падет на мою шею.

В палатах сгустились синие сумерки. Перетерпев очередной короткий спазм в животе, Иван сделал глоток из поданного ковша, откинулся на лавку и выразительно уставился на пустую плошку из-под каши.

Поглядев на его серое, но оживающее лицо, я прикинул, что еще три ложки пшена он за сегодняшний день вполне заслужил.

Ближе к вечеру, когда служка принялся запаливать свежие сальные свечи, в покой бесшумно скользнула Аксинья со свертком беленого холста от Елены Ивановны. У порога она замешкалась, оглядывая комнату: утром Сухой сидел в яме на цепи, а теперь лекарские подручные ловят каждый мой взмах брови. Девка была на диво хороша — статная, с высокой грудью под суконной душегреей и тяжелой русой косой. В жилах Сухого при ее появлении кровь привычно и сладко толкнула в голову, да и я сам, признаться, с трудом отвел глаза от ее плавной походки.

Приняв холст здоровой правой рукой, я негромко поблагодарил. Аксинья мельком глянула на мою перевязь, затем перевела тревожный взор на царевича, лежавшего с закрытыми глазами. Лишних вопросов задавать не стала, только помогла раскатать чистую ткань на краю стола.

Полотно пахло травой, без застарелых пятен и аптечной вони. Лекарский служка сразу потянулся с ножом отрезать лоскут, хотя еще пять минут назад выносил во двор помойную лохань.

— Руки в тазу ополосни сначала, — осадил я парня.

Тот недоуменно захлопал глазами, однако перечить не посмел и торопливо плеснул воды на пальцы. Старый немец проследил за этим и бросил, что от нечистых тряпиц раны у ратников гноятся вдвое чаще.

Толковать местным про невидимую заразу и микробов было без надобности: толковый конюх и без латыни знает, что после гнилого копыта нельзя лезть к жеребенку с немытыми руками.

На закате с поварни приволокли новый кувшин с настоем сушеной малины. Незнакомый холоп понес его прямиком к царевичу, но наш служка встал на пути:

— Сперва на стол ставь.