Холоп недовольно дернул плечом, но подчинился. Служка тут же въедливо допросил его: кто взвар варил, кто через сени тащил и где посуду мыли. Только после этого плеснул на пробу в чашку и подал мне. О, это видимо люди Бельского прониклись и следят за любой утварью в комнате царевича. Радует.

Аксинья, перед самым уходом подошла к постели, бережно оправила мех на груди царевича и тихо передала поклон от Елены Ивановны. Иван открыл воспаленные глаза, тревожно спросив о жене. Аксинья успокоила его вполголоса: царевна отдыхает, дитя в утробе шевелится, повитухи сидят неотлучно.

С лица царевича сошла судорожная складка. Он велел передать супруге, что придет к ней сам, как только встанет на ноги.

Поклонившись, Аксинья выскользнула за дверь.

Ближе к ночи внимание Ивана Ивановича переключилось на то, что творилось за дубовыми дверями покоя. Если весь день его мысли крутились вокруг рези в животе, рвотной лохани и глотков воды, то теперь он чутко вслушивался в скрип половиц в сенях и дважды выспрашивал у слуг, не вернулся ли Бельский. На третий раз и вовсе велел послать за ним верхового.

Эта перемена радовала, когда заболевший человек начинает лезть в дела и рычать на челядь, сил у него явно прибавилось.

Богдан Яковлевич задерживался. Вместо него в покой протиснулся гонец в заляпанном дорожной грязью охабне, от которого разило мокрой конской шерстью. Отвесив царевичу поясной поклон, служилый доложил, что с западного рубежа только что прискакал вестовой.

Иван Иванович мгновенно распахнул глаза:

— От Пскова весть?

Гонец отвечал с оглядкой: грамоту везли через несколько станов, а подробные расспросные речи уже понесли Государю. Царевич рывком сел на подушках, гневно потребовав выкладывать все, что слышал в конюшнях и приказной избе.

Я собрался подойти к ложу, опасаясь, как бы от резкого движения снова не открылась рвота, но передумал: держится сам, молодец. Да и интересно что за вести с Пскова.

Школьная память о тех событиях сохранила немногое: Баторий, осада Пскова, стрельцы устояли, а вся Ливонская война для Грозного кончилась тяжелым миром. Где-то там бились воеводы Шуйские, свистели польские ядра, и тысячи людей расплачивались жизнями за государевы амбиции.

Гонец говорил путано и сбивчиво. Под Псковом ливонские и венгерские полки снова пробили брешь в каменной стене, но защитники встретили их огнем и выбили из пролома. Царевич жадно ловил каждое слово, расспрашивая о воеводах, о подвозе зелья и свинца, о том, сумели ли прорваться на помощь свежие сотни. Услышав, что про запасы хлеба в осажденном городе сведений нет, Иван с досадой хлопнул ладонью по собольему одеялу и велел немедля сыскать дьяка, читавшего грамоту.

Для него эта осада была живым нервом, он знал по именам каждого сотника и помнил численность полков. Отослав служилого, царевич перевел дыхание. Я подал ему ковшик.

Вскоре дверь отворилась, впуская Бельского. Богдан Яковлевич принес более веские вести: Псков держался, панские полки умылись кровью у Покровской башни, и вокруг крепости начиналась вязкая осада.

— Наряд осадный еще бьет по башням? — напряженно спросил царевич.

Бельский устало повел плечом:

— В последней отписке значилось — били. А что в сей час творится, одному Господу ведомо, дорога дальняя.

Он распорядился собрать к ночи всех приказных людей, прибывших с западной дороги. Бельский спорить не стал, принимая волю наследника как должное, хотя тот все еще лежал в исподнем.

— Государь псковские грамоты читал? — в упор спросил Иван.

— Читал, Государь царевич, сам в руках держал.

— И что повелел?

— Людей собирают, заставы укрепляют, — уклончиво отозвался опричник. — Все нужные указы Государь вершит сам.

Ивана такой ответ взбесил, он требовал немедля принести списки полков и саму грамоту.