Вот и вся моя внезапная власть над царскими покоями.

Самому Ивану от этих порядков становилось легче, но не сильно. После короткого утреннего затишья его нутро снова взбунтовалось, правда, вывернуло на этот раз одной лишь водой с желтоватой пеной. Опорожнив желудок, царевич долго лежал на боку, подтянув худые колени к животу. Лицо его совсем осунулось, нос заострился, а на виске выступили крупные капли холодного пота. Заставив его прополоскать рот чистой водой, питье я на время отобрал.

Лекарская челядь наблюдала за моей возней с затаенной злобой. Их ремесло веками держалось на понятном правиле: коли знатному человеку худо, надо расшибиться в лепешку, но сотворить хоть какое-то видимое действие. Натереть виски уксусом, влить горячего вина с перцем, вскрыть жилу на руке, наложить горчичник. Я же полдня занимался тем, что связывал им руки и не давал проявлять это усердие.

В моей ветеринарной практике владельцы породистых жеребцов точно так же сходили с ума от вынужденного бездействия: если конь стоит под капельницей, хозяину нужно подергать трубку или всыпать зверю лишнего порошка «для надежности». Людям трудно принять простую мысль, что иногда лучшая врачебная помощь — убрать лишние склянки, дать организму продышаться и не прозевать беду.

Только за спиной у меня сейчас стоял не богатый коннозаводчик, а непредсказуемый Государь всея Руси.

К постели я подходил каждые десять минут. Иван Иванович на оклик отзывался, пальцы на обеих руках сжимал с одинаковым усилием, мути в зрачках не прибавилось. Каждая судорога выматывала его до предела, однако между приступами боль понемногу отступала. К нашему неотрывному надзору царевич относился со все большим ожесточением.

Сильнее всего его бесило помойное ведро.

После первого же приступа служка пристроил деревянную бадью прямо возле изголовья и косился туда всякий раз, стоило больному пошевелиться. Царевич дважды сердито отпихивал посудину сапогом, служка тупо возвращал ее на место, пока я не приказал убрать лохань подальше в угол к печи. Иван проводил ведро взглядом и посмотрел на меня с благодарностью, мало кому понравится лежать под прицелом мужика, напряженно ждущего, когда тебя снова вывернет наизнанку.

Пить царевич требовал беспрестанно — жар в пересохшем рту мучил его сильнее голода. Воду я давал по два мелких глотка, выжидая четверть часа. Иногда она приживалась, иногда нутро не выдерживало, и приходилось снова подхватывать больного под плечи.

За этими хлопотами незаметно утекли добрых три часа. Без привычных часов время приходилось мерить по движению мутного солнечного пятна на дощатом полу, чаду сальных свечей да колокольному звону с надвратной башни. Ближе к полудню желудок скрутило уже у меня самого: после сырого поруба любая горячая похлебка казалась пределом мечтаний.

Еду в покои притащил незнакомый холоп. В грубой деревянной миске дымилась жидкая пшенная каша на воде, рядом лежал ломоть кислого ржаного хлеба и немного пареной капусты.

Примостившись на лавке у выхода, я принялся за еду одной правой рукой. Левая под холщовой перевязью ныла, отдавая тупой болью от локтя к плечу, хотя пальцы шевелились исправно и сильного отека не надуло. Врачевать самого себя времени не оставалось: раз рука держится, доживет.

Запах теплого хлеба дотянулся до постели.

Иван приоткрыл воспаленные глаза и уставился на мою миску с такой немой тоской, в которой безо всяких слов читался волчий голод. Я только выразительно показал пальцем на свой живот, остужая его пыл. Царевич злобно скрипнул зубами и демонстративно отвернулся лицом к стене, словно обиженный дворовый пес, у которого хозяин силой отобрал лакомую кость.

Кормить его сразу после приступа я не рискнул: дал еще пару ложек воды и велел лежать смирно.

Ближе к двум часам дня нутро Ивана наконец успокоилось.