Тяжелой походкой подойдя к лавке, Государь размашисто осенил сына крестом и коснулся сухой ладонью его лба:

— Как ты, Ваня?

— Терпимо, — отозвался царевич.

Иван Васильевич цепким взглядом оглядел дубовый стол. Ни плошек с молоком, ни яиц, ни темных склянок на полотне больше не стояло, только деревянная чашка осталась да кувшин. С виска сына немецкую мазь тоже смыли начисто, приложили чистую ткань.

Развернувшись ко мне всем корпусом, царь опперся на посох:

— Сказывай, Сухой.

Без лишних витиеватостей я перечислил все по порядку. Чем проще звучали слова, тем внимательнее слушал Грозный. Дважды переспросил, кто именно велел готовить молоко и кто взялся за нож для кровопускания, но не стал гневаться, отложив эти сведения.

— Дальше что мыслишь делать?

«Дожить бы нам всем до утра», — мелькнуло в голове, но вслух такое говорить самодержцу не рискнул, учусь, однако, держать язык за зубами.

— Поить малыми долями да следить. Ежели опять рвота пойдет, в глазах двоиться начнет, язык отнимется или рука повиснет — все плохо.

— А зелья лечебные? — Государь насупил седые брови.

— Пока отставить в сторону.

— Все?

— Все.

Царь недобро сощурился, чуя в моих словах какую-то недоговорку:

— Прямо выкладывай.

Пришлось говорить без прикрас:

— Не знаю я, Государь, что в чашу подмешали. Отчего сейчас живот крутит — от вчерашнего питья, от ртутной хвори или все разом сошлось — тоже одному Богу ведомо. Голова после удара тоже вещь темная. Потому до утра трогать ничего нельзя: только покой и вода.

Ответ звучал убого, чего уж там. На лавке умирает царский наследник, вокруг стоят доктора с европейским образованием, а безродный опричник предлагает лечить государева сына колодезной водой. Впрочем, Иван Васильевич слушал терпеливо.

— А яд из нутра как выгонять? — хмуро спросил царь.

— А нечем пока выгонять, Государь, — вырвалось у меня прежде, чем успел подумать.

Сказал и тут же мысленно выругался. Царь уставился на меня так, что нужные слова сами собой посыпались:

— Ежели проведаем, какая отрава была, тогда и снадобье сыщется. А вслепую лить — плохая затея. Одно зелье против одной болезни годится, а от другой человека враз уморит.

Стоявший у печи немец даже рта не открыл. После запрета на кровопускание лекарь решил переждать бурю и поглядеть, сколько воли Государь даст узнику из поруба.

— Сам-то возьмешься лечить, если сыну хуже станет? — спросил Иван Васильевич.

— Возьмусь, коли пойму, отчего худо.

— А коли не поймешь?

Я глянул на постель. Иван Иванович лежал с закрытыми веками, но он явно слушал каждое слово.

— Лекарей созову и все, что приметил, начисто расскажу.

Царь словно ждал клятв или бахвальства. Но обещать чудеса в моем положении я не собирался.

— Жить Ваня будет, «лекарь»? — негромко спросил Государь.

Издевается. С другой стороны, вот он, главный вопрос. Я машинально потер ноющее запястье.

— Не знаю, Государь. Врать не стану.

Царевич открыл глаза, а отец даже бровью не повел, впившись в меня взглядом:

— Совсем ничего не ведаешь?

— Лишнего обещать не буду.

Иван Васильевич медленно пригладил бороду пальцами. За правду здесь редко жаловали, однако когда единственный наследник балансирует на краю могилы, стоило прислушаться к правде. А то, что Грозный не самодур, я еще из учебников знал.

Немец попробовал было встрять, забормотав, что оставлять больного без присмотра и капель — великий грех против медицины, но царь оборвал его взмахом руки:

— Ты вчерась питье подавать велел?

— Я, великий Государь, но не моя рука…

— Кто подал — сыщут без тебя.