— Сырым молоком по обожженным кишкам? — я повернулся к ложу. — Чтобы обратно все вышло?

Иван скривился и прижал ладонь к ребрам, а стоявший у порога Бельский предостерегающе повел бровью, напоминая, перед кем я разеваю рот.

— Молоко тоже выбросить? — тяжело спросил царевич.

На мгновение мелькнула мысль об углях из печи. Нормальный аптечный активированный уголь связал бы часть яда, но совать в изъязвленный желудок печную золу вперемешку со щелочью — глупость. Слизистую во рту и без того разъело.

— Оставьте пока чистую воду, — ответил я. — Молоко, яйца и прочую стряпню унесите.

По знаку царевича со стола убрали все горшки, оставив только кувшин с колодезной водой и чистое полотно. Тут пожилой немец, видимо решив вернуть утраченное влияние, завел речь о кровопускании. Причем, заговорил вкрадчиво, дескать, царевич слаб, голова после отцовского удара гудит, а с дурной кровью уйдет и лишний жар.

Ожидаемо. Посмотрев на объем медной миски, которую немец уже приготовил для жилы, я едва сдержал ругань. После ночной рвоты Иван лежал иссушенный, с запавшими глазами, и под утро почти не мочился. Это же тяжелое обезвоживание, а здешние мудрецы собирались слить из больного последние пол-литра жидкости.

— Кровь трогать нельзя, — хмуро заявил я.

Немец залопотал, доказывая, что голове сразу полегчает. Пришлось оборвать его на полуслове и обратиться напрямую к Ивану:

— Из тебя за ночь вся вода вышла, ноги не держат. Жилу вскроют — сердце не вытянет, прямо тут на лавке и помрешь. Чтобы понимал, когда у мерина брюхо крутит…

Я осекся, чуть не ляпнув лишнее. Пора привыкать к тому, где нахожусь и с кем разговариваю. Иван криво усмехнулся потрескавшимися губами:

— Все на коня меня равняешь.

— С конем хоть проще… — все же вырвалось у меня.

— И кровь скотине без толку не цедишь?

— Только если задыхается. А резать шкуру ради забавы — такое себе…

Немец злобно прикусил губу, но перечить не посмел. Царевич откинулся на постель:

— Прочь нож.

Оглядев лекарскую челядь, я выбрал пожилого мужика с крепкими руками и спокойным, не бегающим взглядом. Пододвинув его к лавке, дал простые наказы: поить царевича по три глотка, сидеть рядом неотлучно и сразу бить тревогу, если начнется сильная рвота, если язык станет заплетаться, отнимется рука или больной перестанет узнавать людей. И главное — примечать, выйдет ли из него вода малой нуждой.

Царевич слушал эти указания с раздражением:

— Теперь служка еще и за моим горшком следить станет?

— Считай, легко отделался: жеребцам при таких коликах надо задний проход деревянным щупом проверять.

Краем глаза я заметил как Бельский закатил глаза. Иван тихо и хрипло рассмеялся, закашлялся, держась за бок, и снова прикрыл веки:

— Воды налей…

Служка ловко подставил ковш. Царевич выпил немного, прислушиваясь к животу, и сделал еще пару глотков, благо, спазма не последовало.

Лекари уволокли из покоя все лишнее, старый немец остался стоять у холодной печи, угрюмо поглядывая на меня исподлобья.

Пристроившись на краю дальней лавки так, чтобы тяжелая цепь не врезалась в натертое запястье, я стал наблюдать. Иван лежал тихо, с закрытыми глазами, дыхание его постепенно выравнивалось, а мужик у изголовья держал наготове чистый ковш, боясь шелохнуться.

Иван Васильевич вернулся из молельни, неся за собой дух восковых свечей. В покое было тихо, служка держал ковш обеими руками, а царевич, сделав пару мелких глотков, тяжело отвалился на подушки. За последние полчаса его больше не выворачивало, да и спазмы меньше тревожили. Можно было хотя бы перевести дух и не ждать новой судороги каждую минуту.

Тяжелой походкой подойдя к лавке, Государь размашисто осенил сына крестом и коснулся сухой ладонью его лба:

— Как ты, Ваня?

— Терпимо, — отозвался царевич.