Я снова нагнулся к подушкам.

— Жжет тут? — прикоснулся пальцем к вспухшей коже.

— Печет, — бросил Иван.

— Пуще, чем в порубе?

— Так же.

— На меня погляди.

Свеча чадила салом, зрачки толком не разберешь, но глаза за пальцем ходят, не косят и не двоят.

— Руки сожми. Обе разом.

Хватка слабая, вялая, однако пальцы одинаково сжались, ни одна рука не повисла плетью.

— Хватит уж, — обозлился царевич. — Ночью не насмотрелся.

— Ночью другое было. В голове звенит?

— Нет.

— А в брюхе?

Он невольно подтянул руку к ребрам:

— Крутит. То отпустит, то режет, хоть волком вой.

— После того, как испил, началось?

— Говорил уже. Да.

Это ты мне говорил, а Грозный, вон, не слышал, пусть тоже будет в курсе. Царь подошел вплотную, тяжело дыша:

— Сказывай толком, Ваня.

Царевич скрипнул зубами:

— Из чаши хлебнул — рот горечью обожгло. Потом нутро огнем занялось, и наизнанку вывернуло.

Иван Васильевич зыркнул на лекаря:

— До чаши маялся животом?

Немец затряс головой, прижимая локти к бокам:

— Не жаловался Государь царевич, не было жалоб!

— А рвота?

— После чаши, Государь, все после…

Царь повернулся ко мне:

— Стало быть, лоб расшиблен слегка, а нутро от питья горит?

Я задумчиво протянул:

— Лоб рассечен, Государь, кость цела. А вот что внутри головы после удара стряслось — бог ведает, от удара тоже рвать может. Только живот на пустом месте не крутит.

— От питья, думаешь?

— До чаши брюхо не маялось же. Как выпил — в горле запекло, следом кишки связало. Про отраву я не утверждаю, но что есть…

Царь помрачнел:

— Вот ты крутишь, прямо сказать боишься.

— Так соврать не хочу, Государь.

Лекарь влез с дрожью в голосе:

— Великий Государь, от сильного снадобья завсегда в горле дерет! Лекарство силу берет, оттого и тошнота!

— Ты сам-то знаешь, чего в ту чашу намешали? — спросил я немца в лоб.

Тот сглотнул и уставился в половицы:

— Не ведаю… Я сказал…

Тут царевич охнул, захрипел и согнулся в три погибели, поджав колени к самому подбородку.

— Опять! — крикнул царь, подойдя к лавке. — Ваня!

Иван мычал, вцепившись ногтями в живот. Немец кинулся к столику, схватил мутный глиняный пузырек, но я рявкнул:

— Стой! Чего суешь?

— Капли маковые, от боли…

— Те самые, от которых его скрутило?

— Другие, ей-богу, другие!

— Пошел вон, — осадил царь, и немец отшатнулся к стене, пряча пузырек в рукав кафтана.

Минуты через три царевича понемногу отпустило. Он разжал пальцы, уронил голову на подушку, тяжело дыша с присвистом:

— Воды…

Помощник поднес деревянный ковш. Иван сделал два мелких глотка, переждал, выпил еще немного. Нутро воду удержало, обратно не пошло. Я такое у коней с заворотом кишок сотни раз видел: главное — не совать лекарства вслепую, а дать желудку продышаться и понять, какую дрянь в него затолкали. Да уж, в мое время за падеж мерина на плаху не отправляли. А тут…

Царь погладил седую бороду, глядя на сына исподлобья:

— Держится вода?

— Держится, Государь, — ответил я. — Ночью он сказывал, что помалу входит.

Иван Васильевич оглядел меня с головы до ног:

— Ишь, обо всем выведать успел.

— Так тут моя жизнь на волоске висит, Государь. Приходится вертеться.