Я нахмурился, не смешно так-то.

Чем ближе подходили к государевым хоромам, тем меньше становилось хозяйственного шума. Здесь уже не таскали навоз и не кричали на мальчишек. Служилые стояли у входов, посыльные говорили вполголоса. На ступенях кто-то заранее вытер грязь, возле двери лежала свежая солома для обуви.

Внутри было теплее. Мы прошли сени, потом еще один короткий переход. Запахи двора остались на одежде, а здесь пахло воском и лекарскими травами.

Меня ввели в огромную комнату. Тут горели свечи. Иван Иванович лежал у дальней стены, поверх рубахи его укрыли мехом. Рядом на низкой скамье сидел Иван Васильевич Грозный.

Да уж, с таким взглядом только смертников встречают. Ж-жуть…

Глава 8

Цепь натянули так, что аж плечо заныло. Левая рука на перевязи болтается, правое запястье до мяса о железо сбито — осматривай больного как хочешь, только стрельцу-конвоиру в плечо носом утыкайся. Иван Иванович лежал на широкой лавке под собольим одеялом. С лица он совсем спал: губы запеклись, под глазами залегла синева, словно у утопленника. Углядев меня, царевич скривился. Глаза, однако, не мутные соображает, что вокруг творится, это радует.

Грозный сидел тут же, на низкой скамье у изголовья, уперев посох в половицы. Он был каким-то помятым, будто ночь напролет на этом стульчаке просидел. Тяжело поднявшись, царь указал на сына:

— Смотри, Сухой. Чего узришь — все выкладывай.

Я подошел, насколько конвойная цепь пустила, и показал на лоб царевича:

— Снять бы тряпицу.

Худой да бледный лекарь-немец покосился на царя, будто разрешения на плаху спрашивал. Иван Иванович сам нетерпеливо дернул подбородком:

— Развязывай, чего встал.

Помощник подсунул медную миску с водой. Немец принялся сдирать повязку. На виске ткань присохла к волосам; царевич зашипел сквозь зубы и зажмурился. Сама рана подсохла — длинная ссадина, края схватились, крови нет. А вот вокруг виска разлилась нехорошая багровая припухлость, аккурат по тому месту, куда лекарь свое снадобье мазал.

По моей просьбе подручный поднес свечу ближе.

— Расползлась краснота, — не сдержавшись, буркнул я вслух.

Царь шагнул из полумрака:

— Расползлась? С каких пор?

Прикусить бы язык, да поздно. Царевич на меня волком посмотрел, а Бельский у дверей аж весь подобрался.

Иван Васильевич медленно повернул голову к сыну. Царевич нехотя выдавил:

— Я к нему спускался.

— В поруб? — тихо спросил царь так тихо, что мороз по коже продрал.

— Да.

Грозный вскинул глаза на Бельского. Богдан даже не моргнул:

— С моими людьми ходил, Государь. Ни на шаг не отходили.

— Я велел к Сухому никого не пускать!

— Так и меня, выходит, под замок посадишь? — огрызнулся царевич.

Царь долго сверлил сына тяжелым взглядом, потом снова повернулся ко мне:

— За каким бесом ходил?

— Спросить хотел, — процедил царевич. — С чего Сухой вдруг в лекари полез.

— Ну и что, дознался?

— Нет, конечно.

Я не успел прикусить язык и выпалил:

— Да от удара твоего, Государь, ума враз прибавилось.

Царь прищурился. Взгляд у него сделался мутный, таким, наверное, на висельников смотрят перед тем, как табурет выбить.

— Длинный у тебя язык стал, Сухой.

— Богдан Яковлевич тем же попрекает, — брякнул я.

Это у меня нервы расшалились, не виноват я, что лишнее болтаю. Бельский в дверях только желваками поиграл. Государь шутку пропустил мимо ушей, махнув рукой:

— Гляди сына, да не зубоскаль.

Я снова нагнулся к подушкам.

— Жжет тут? — прикоснулся пальцем к вспухшей коже.