|
В камере следственного изолятора Данила ворочался на тонком грязном матрасе, то и дело обнажая металлический панцирь кровати. Он чувствовал себя отверженным. И с каждой громко падающей на раковину каплей воды из него будто вытекала жизненная энергия, позволяющая мириться с тем, что из-за него погибла молодая девушка. Как он мог допустить это? Уж лучше бы он погиб, и теперь этот проклятый шулер мучился бы от сознания своей вины… Данила не желал кому-либо смерти, разве что этому извергу Мазовецкому. А тот опять вышел сухим из воды… Не зря же армяне придумали поговорку: хочешь убить человека, рой могилу на свой рост. Вот он и вырыл себе яму…
Следствие шло медленно. На допросах становилось все тяжелее и тяжелее от горького сознания неискупаемой вины. Да и после каждой встречи с государственным адвокатом, тягостно рассказывающим про нарастающее возмущение общественного мнения в газетах, Федоров не мог представить себе, как ему теперь жить. Как жить дальше с совестью, загрызающей за то, что Данила так безрассудно убил несчастную девчонку, да еще двоих сотрудников почты сделал калеками? А ведь у той девочки есть родители, которые сейчас вынуждены оплакивать ее кончину… И каждый житель его города теперь хочет наказать непутевого игрока по всей строгости закона, желая ему смерти… Да он и сам себе желает смерти, потому что такой мучительный груз вынести на своих плечах психологически совсем не просто. Всякий раз, как только Данила закрывал глаза, пытаясь уснуть, перед глазами тот час же возникала та злосчастная посылка, с грохотом передвигающаяся по транспортеру, которая вот-вот должна взорваться… Он потерял аппетит, перестал спать, от нервного перенапряжения и отсутствия нормального сна руки его постоянно дрожали, щеки ввалились, оголив и без того круглые большие глаза затравленного голодного зверя. И когда следователь попросил написать Марине записку, Федоров с легкостью нацарапал: «Говори правду!», ибо не мог представить, что из-за его трагической бездумной глупости может сломаться еще одна жизнь… Через месяц подследственного Федорова повезли в Новинки для прохождения психиатрической экспертизы. Разумеется, после нескольких утомительных бесед с врачом с использованием маленького молоточка по коленкам нервного и подавленного Данилу психиатры признали вменяемым, даже несмотря на случившуюся во время проведения экспертизы бурную агрессивную истерику, после которой Федорову вкололи диазепам. Очнувшись от успокоительного сна, главный фигурант уголовного дела аккуратно проследил за медбратом, когда тот доставал из шкафчика транквилизатор, и той же ночью, дождавшись, пока дежурный медицинский персонал уснет крепким сном или просто начнет клевать носом, Данила стащил ключ от заветного ящика с сильнодействующими препаратами. Вернувшись в камеру следственного изолятора, Федоров выпил целую упаковку, в полном сознании лег на кровать, успокаивая себя мыслью, что отныне все прежние невыносимые мучения совести наконец закончатся, просто потому, что он уйдет в мир иной. Однако, вопреки ожиданиям, до смерти Федорову оказалось еще далеко: от выпитых транквилизаторов он впал в кому. Скорая медицинская помощь эффекта не дала, и обвиняемого в бессознательном состоянии срочно перевезли в больницу МВД БССР. От чрезвычайного происшествия у следствия появились новые вопросы. Сам отравился или помогли? Имел ли к этому отношение Мазовецкий? Ведь карточные долги, как известно, не прощают. Морозов с Латышевым в срочном порядке изучали поведение сокамерников по следственному изолятору, и те по очереди давали показания, в подробностях описывая, что в тот вечер на самом деле случилось с Федоровым. Все это время Марина пребывала в неведении о причинах долгого топтания следствия на одном месте. Лишь однажды при перемещении арестантов в следственном изоляторе она нос к носу встретилась в Мазовецким. – Привет, подружка! – окликнул ее знакомый голос шулера. |
