– Фамилия?

– Киршевич, – дрожащим от страха голосом пролепетала Елизавета Юрьевна.

– Должность?

– Заведующая колбасным цехом…

Голос взволнованной женщины становился глуше.

– Вам понятно, почему вы задержаны? Чего молчишь? Колбаса поперек горла стала?

Елизавета вдруг заметила на грязном стекле перебирающую лапками черно-синюю муху, запутавшуюся в паутине. И такой тщедушной отныне показалась ей жизнь, похожая на барахтанье непутевой мухи на невымытом стекле, так жалко стало себя, что слезы полились рекой.

– На вот, выпей, успокойся, – капитан поставил перед Киршевич стакан воды. – Что сделано – то сделано, – не то чтобы проникся Беспалов внезапной женской слабостью, по опыту стало понятно, что давить на даму нет никаких оснований. Сама все расскажет, спекулянтка чертова, как на духу, и прямо сейчас.

Елизавета Киршевич призналась, что накопленные деньги не тратила, потому что со дня на день ожидала ареста и понимала, что украденное все равно придется отдать.

– На чем воровали?

Женщина, глотнув пару глотков воды, начала понемногу успокаиваться.

– Много хитростей в торговле.

– Ну например?

– Сверх нормы в мясной фарш, к примеру, добавляли свиную шкурку и воду или недокапчивали колбасные изделия, колбаса поэтому и весила больше.

– Вот тебе лист. Давай, голубушка, пиши все, как на духу.

Киршенкова, не сильно преуспевшая в грамоте, нацарапала все, что казалось важным, прислушиваясь к каждому шороху за спиной и вздрагивая от любого звука в коридоре. Прощаясь с жизнью, она припомнила и «фонд Бородина», и специальные гири при взвешивании-обвешивании, и завышенные веса тары, и фиктивную температуру мяса, и многие иные хитрости, популярные в торговле во все времена.

Стоит ли удивляться, что первые же встречи с арестованными позволили говорить о размере хищений народного добра в сотни тысяч рублей. Статья 91-1 «Хищение государственного или общественного имущества в особо крупных размерах» предусматривала в СССР наказание вплоть до смертной казни. Зная об этом, арестованные пытались купить себе жизнь ценой чистосердечного признания.

Так что после нескольких допросов фигурантов громкого дела Беспалов был в курсе практически всей жизни в Оршицкой потребкооперации. Он нарочно томил в камере следственного изолятора главного идеолога и руководителя райпотребсоюза Марка Бородина, чтобы на первом же допросе пригвоздить его по делу и за дело.

Внедренная в камеру «шестерка» попыталась втереться в доверие к председателю Оршицкой кооперации, но каких-либо результатов популярный чекистский метод не дал – подсадная утка в лице экономиста и взяточника «Шурика» была расколота Марком на маленькой мелочи, когда конвоир подбросил бедняге пачку папирос. Отличный психолог и физиогномист Марк Наумович тут же сделал вывод и попытался всячески держаться подальше от «своего» человечка в случайной компании. К тому же ему, привыкшему в работе думать, анализировать и предугадывать на несколько шагов вперед, если не все, то многое стало понятно в момент задержания в автомобиле. Для того чтобы надеть наручники на такого известного человека, как он, к тому же представленного к высочайшей социалистической награде Героя труда, нужно было иметь веские основания, подкрепленные приказом вышестоящего начальства. А вышестоящее начальство, в свою очередь, зная, что Марк дружбу водит с председателем советского правительства Косыгиным, не решилось бы на арест без позволения Машерова. И если карательная система закрутилась, открутить назад пленку не удастся никому, даже самому лучшему и дорогому адвокату.