– И ты раскис на всю жизнь? Фима, полтора года прошло!

– Так ведь коли один раз дырку продырявили, не зарастет она никогда. Как говорится, наше место у параши.

– И ты согласился со всем? Ну, предположим, тогда у тебя сил не было, а сейчас? Так и будешь дырку подставлять всем желающим?

– А что делать?

– Ты мужик или кто? Соберись и перестань стонать, а дырка на то и дырка, чтобы зарастать. Борись, Фима, главное – живы остались…

Через несколько дней Марка отправили в исправительно-трудовой лагерь по этапу на самый конец света, куда ни доехать, ни дойти и даже самолетом не долететь. По берегам сплошных озер тянулись склады бревен и досок, где-то проглядывали рельсы узкоколейки, прикрывая мокрый лесок и болотную топь. Глухой, заброшенный край без станций и названий уперся, наконец, в длинный забор с колючей проволокой.

43

Холодные бараки источали затхлость и сырость, в каждом таком строении содержалось по 130–140 зэков. Принцип существования в лагере мало чем отличался от тюремного, разве что только пространства было больше и в отряде, и на территории. А когда после обязательного карантина Бородин приступил к работе на лесоповале, так и вовсе сплошные просторы вокруг опьянили, потому что напомнили белорусские леса, только все это было безлюдным и угрюмым.

К глухой заброшенной стороне и тяжелому труду Марк быстро привык, с детства не слыл лентяем, несмотря на свою худобу и жилистость, всегда легко вставал в строй и отряд не подводил. Кроме того, в нелегком изнурительном труде легче было избавиться от грустных мыслей и тоски по дому. Но Марк поставил перед собой задачу, как на войне: выжить. И вскоре Бородин, самый старший в отряде, своим умом, рассудительностью и покладистостью заслужил непререкаемый авторитет, так что зэки позабыли про кличку и называли Марка Наумовича исключительно по имени-отчеству. Да что там зэки! Сотрудники ВОХРа, или попросту «вертухаи», тоже относились к Марку со всем уважением.

Прилетая на край света вертолетом, раз в год Марка навещала жена Соня, всячески пыталась поддержать домашними пирожками, бог весть как сохранившими семейное тепло. Да и положенные раз в полгода посылки помогали выжить на скудном лагерном пайке.

Шли годы. Бородин примерно мотал срок. Однажды, через девять лет изнурительного труда на лесоповале, Марка Наумовича вызвал начальник лагеря полковник Дыханов.

– Тебе, Марк Наумович, когда на условно-досрочное подавать документы?

– Через год.

– А возраст уже не тот, чтобы тяжелым трудом развлекаться, понимаю. Вот что! Давай-ка переведем тебя в столовую, будешь заведующим.

– Спасибо, гражданин начальник!

– Спасибо я тебе скажу, если не будешь красть продукты, как твой предшественник, и посуда засияет чистотой!

– Не волнуйтесь, гражданин начальник, все будет сделано!

Бородин с прежним энтузиазмом взялся за новую работу, вместе с несколькими помощниками отчистив до блеска стены, столы и стулья лагерной столовой. Теперь он часто вспоминал, как давным-давно с водителем фотографировал невероятно красивые шикарные рестораны и кафе в Закарпатье и Прибалтике. Наконец и у него появилась возможность осуществить давнюю мечту и превратить унылое заведение для зэков в подобие настоящего кафе. Для этого Марк Наумович позвал местного художника, отбывающего наказание за убийство матери, разрисовать стены яркими пейзажами, хозяйственная обслуга отчистила котлы и посуду, да и меню сразу же стало разнообразней.

Разумеется, труд на кухне был легче лесоповала, только ежедневная чистка картофеля изнуряла и изматывала. Через несколько месяцев от такой монотонной очистки и резки корнеплодов руки, постоянно находясь в холодной воде, покраснели, одеревенели и опухли.