Зрители привставали и перешептывались, словно рассматривали музейный экспонат.

— Начальная цена — пятьсот долларов, — объявил аукционист.

— Пятьсот? — переспросил какой-то джентльмен, сидевший перед нами.

— Не могу понять, как мы вообще на это решились, — шепнул мне на ухо Александр. — Сейчас все пойдет прахом. Мне останется лишь поцеловать на прощание особняк и тебя.

— Пятьсот за такую картину, это смешно! — прозвучал тот же голос. — Даю семьсот.

Я в изумлении повернулась к Александру.

— Восемьсот! — выкрикнул еще кто-то, подняв свою программку.

— Девятьсот!

— Я не ослышался, девятьсот? Тысяча! — заявил тот, кто первым вступил в торг.

— Тысяча сто.

— Тысяча пятьсот.

Программки поднимались одна за другой, пока наконец аукционист не повторил трижды последнюю цену:

— Две тысячи. Продано! Он стукнул молотком.

Я схватила Александра за руку и сжала ее изо всех сил. Я и прежде была полностью уверена в бесценности произведений возлюбленного и не могла не гордиться тем, что за них отвалили такую кучу денег. Самым большим, что удалось в своей жизни наторговать мне, было три доллара, полученные за шоколадное молоко в жаркий летний день. Да и их мне заплатил папа.

Между тем члены клуба не могли сдержать эмоции и горячо обсуждали проданное произведение.

Оказалось, что торги выиграл президент загородного клуба.

— Я хотел бы повесить эту картину прямо здесь. Пусть все видят, — заявил он.

Я была буквально ошеломлена, причем не только тем, что за работу Александра люди с готовностью отдали столько денег. Пожалуй, еще больше меня поразило то, что картина кисти моего готического вампира, похожего на призрака, могла украсить такую цитадель консерватизма, как занудвилльский загородный клуб.

Следующим лотом были предложены ювелирные украшения. Я нетерпеливо ерзала на стуле, дожидаясь, когда выставят следующий холст Стерлинга.

После успешной продажи шестифутовой скульптуры «Мать и дитя» и пестрого лоскутного одеяла на мольберт вновь водрузили картину под покрывалом. Когда его сняли, зрители увидели панораму Мэйн-стрит, главной улицы Занудвилля.

— Еще один чудесный пейзаж, навеянный красотами нашего города, — возгласила миссис Митчелл.

На картине были видны витрины магазинов, заведение Ширли, фонтан, возле которого ели мороженое ребятишки. У меня возникла иллюзия того, что я перенеслась туда, на площадь, и любуюсь ею вместе с прохожими.

— Очень мило, — согласно высказалась пара, сидевшая впереди нас.

При стартовой цене в тысячу долларов вверх тут же потянулись руки с листовками.

— Полторы тысячи, — объявил аукционист.

Желающие продолжали набавлять до тех пор, пока картина не ушла за три тысячи долларов.

Я сжала руку Александра с неистовой силой, быстро прикинула, сколько он уже наварил и сколько еще сможет.

После продажи мозаичного панно на мольберте вновь появился холст под покрывалом. Когда оказалось, что и он создан кистью молодого дарования из Европы, зал охватило возбуждение. Городская элита была готова к схватке. За право купить это произведение вот-вот должна была разразиться настоящая битва.

Это полотно изображало заведение Хэтси. Его дивный колорит был передан настолько убедительно, что я, казалось, слышала звучание музыки пятидесятых годов и вдыхала аромат картофеля фри.

— Стартовая цена тысяча пятьсот долларов.

— Даю две тысячи! — выкрикнул мистер Беркли.