— В один прекрасный день она уедет с господами в Рим. Ей больше пристало жить в городе, чем в деревне, — говорили одни.

— Этот бедняга Тоньино никогда больше ее не увидит, — шептали другие, сочувственно цокая языками.

Маленькая Антавлева тоже прибежала попрощаться с подругой.

— Я буду скучать по тебе, — прошептала она на ухо Лене, обнимая ее.

— Что ты такое говоришь? Я же не на край света уезжаю. В субботу вернусь, а ты после школы зайдешь меня навестить, — заверила ее Лена.

— Гляди в оба, Лена. Мой папа говорит, что графиня… Ну, в общем, она… немного того…

— Немного чего? — улыбнулась Лена.

— Ну, немножко чудная, — шептала девочка, жарко дыша ей в ухо.

— Ну и что же? — Лене стало смешно.

— Надеюсь, она не будет тебя обижать. Мой папа говорит: чужой хлеб горек, у него семь корок.

— Все будет хорошо, вот увидишь. Не беспокойся обо мне. — Лена с благодарностью поцеловала малышку в щеку.

— А когда вернешься, расскажешь мне все-все-все? — спросила Антавлева.

— Обещаю. А сейчас извини, мне пора ехать, — улыбнулась на прощание Лена, с трудом высвобождая шею из цепких детских ручонок.

Она уложила на повозку свой холщовый мешок, попрощалась с плачущей Джентилиной и напоследок еще раз напомнила, что вверяет Тоньино ее материнской заботе на время своего отсутствия. Наконец Лена села рядом с мужем, и повозка тронулась.

Путешествие показалось ей бесконечно долгим. Тоньино замкнулся в угрюмом молчании.

Только когда перед ними наконец раскрылись ворота старинной виллы графа Сфорцы, Лена смогла облегченно перевести дух.

Пока она с любопытством оглядывалась кругом, им навстречу вышел один из слуг. Лена впервые оказалась в огромном саду, который в детстве много раз видела лишь издали. Она залюбовалась живыми изгородями, подрезанными с геометрической точностью, цветочными клумбами, розовыми и голубыми вьюнками, цепко обвивавшими ствол столетней магнолии. Все это буйство цветов и запахов служило как бы рамой, смягчавшей строгий и неприступный на вид фасад виллы. В центре высокие каменные ступени крыльца вели к парадному входу. У подножия лестницы, как демоны ада, скалили зубы два свирепых черных добермана. С высокой стены, окружавшей сад, за ними с невозмутимостью сфинкса следил кот.

— Это вы — новая горничная графини? — спросил слуга в жилете в желтую и серую полоску.

Он говорил с южным акцентом и напомнил Лене школьного учителя математики, любившего повторять: «История знает трех великих математиков: это Архимед, Пифагор, а о третьем умолчим из скромности». Улыбнувшись воспоминанию, она кивнула в ответ.

— А это мой муж, — сказала Лена, слезая с повозки.

— Вам не следовало въезжать с этой стороны. Для слуг существует черный ход, — сделал замечание встречающий. — Но теперь уж что говорить… Словом, вы, добрый человек, можете отправляться своей дорогой, — и он сопроводил свои слова величественным и плавным жестом, отпуская Тоньино на все четыре стороны.

— Как это «отправляться»? Заходите в дом, Мизерокки! — раздался голос графа Ардуино, и его высокая фигура показалась в приотворенных дверях парадного. — А ты позаботься о лошади, — велел он слуге, почтительно поклонившемуся в ответ.