Мы с родителями тоже медленно двинулись к выходу. Мать снова принялась украдкой смахивать слёзы, а отец шёл молча, положив руку мне на плечо. Этот молчаливый жест говорил больше любых слов.

У самого выхода они окончательно остановились.

— Ну, всё, сынок, — мать снова обняла меня крепко-крепко, словно боялась отпускать. — Береги себя. И пиши чаще.

— Обязательно, мама, — пообещал я, размыкая объятия.

Отец пожал мне руку.

— Мы верим в тебя. И гордимся тобой.

Сказав это, он приобнял мать, и они пошли к выходу. Я проводил их взглядом, пока они не скрылись в вечерних сумерках, и затем вместе с другими курсантами построился для возвращения в расположение. Вечерняя поверка прошла чётко и без заминок. Настроение у всех было приподнятое, торжественное, но уже чувствовалась усталость после долгого насыщенного дня.

В казарме царило необычное для этого времени оживление. Ребята не сразу разбрелись по койкам, а небольшими группами делились впечатлениями, пересказывали особенно запомнившиеся моменты праздника.

Я механически совершил все вечерние ритуалы: умылся, привёл в порядок обмундирование на завтра, аккуратно сложил его на табуретке.

Действа привычные, почти медитативные, позволявшие упорядочить мысли. Перед глазами снова и снова всплывало лицо загадочного незнакомца, чьё появление так явно вывело из равновесия всегда невозмутимого Ершова.

Лёжа в койке, я ещё раз мысленно прокрутил его образ: невысокий, худощавый, с залысинами, в добротном, но неброском костюме. Лицо… Нет, я всё ещё не мог вспомнить, где видел его. Это ощущение свербящей забывчивости сводило с ума. Я ворочался, пытаясь поймать ускользающее воспоминание, как вдруг оно само собой возникло ослепительной, яркой вспышкой.

Кабинет Ершова. Наш очередной серьёзный разговор. Полутьма, пахнущая табаком и старой бумагой. Я сижу напротив него, а его холодный, аналитический взгляд изучает меня. А на стене висит фотография. Молодой Ершов, ещё без привычной маски безразличия на лице, и рядом с ним другой мужчина.

Они стоят плечом к плечу, оба в форме, оба улыбаются открыто, по-дружески. Тогда я лишь мельком взглянул на неё, не придав значения. Но теперь, в тишине казармы, черты того второго человека с фотографии с пугающей точностью наложились на внешность незнакомца, с которым беседовал Ершов.

Да, годы были к нему не милосердны, он сильно изменился, постарел, осунулся, но это был он. Тот самый человек, с которым молодой Ершов когда-то был, без сомнения, близок.

И тут же, будто эхо из прошлого, всплыли слова капитана, сказанные тогда с горькой интонацией: «Бывают люди, Сергей. Сначала плечом к плечу стоят, а потом… потом оказывается, что принципы у них разные. Или совесть. Или её отсутствие. Предательство… оно редко приходит от явного врага. Его обычно преподносят те, от кого не ждёшь. Самые близкие».

Вот оно. Вот откуда мне знакомо лицо этого человека. Видимо, Ершов когда-то считал его другом, но потом, судя по всему, что-то произошло и их пути разошлись. И это что-то было настолько сильным, что даже спустя годы одна только встреча с ним заставила железного капитана выйти из себя.

— Любопытно, — тихо пробормотал я себе под нос, уставившись в тёмный потолок казармы.

Мои мысли продолжили свой бег. Почему он здесь? Сейчас? В Каче? В день принятия нами присяги? Неужели это просто случайное совпадение? В это верилось с трудом. Мир КГБ, частью которого был Ершов, не терпел случайностей. Всё в нём было просчитано, выверено и имело свою цель.

Я ещё раз проанализировал реакцию Ершова. Это было не просто раздражение от встречи с неприятным человеком из прошлого.