Я проводил его взглядом, пока автобус не тронулся с места. И когда улица поплыла мимо окна, уголок моих губ едва заметно дрогнул в улыбке: всё идёт по плану.

Ершов был слишком осведомлен. Его интерес, его предупреждение — всё это было подтверждением того, что ловушка сработала. Информация дошла до нужных ушей, и реакция уже началась. Оставалось только добраться до казармы и проверить ещё одну вещь.

Глава 9

Вернувшись в училище, я первым делом направился в казарму. Нужно было проверить, заглядывал ли кто-нибудь в мою тумбочку и на месте ли записная книжка Орлова.

Осмотрев содержимое тумбочки, я разочарованно выдохнул. Внешне всё выглядело безупречно: тетради и письма, которыми я прикрыл записную книжку, лежали в том же порядке и положении, в котором я их оставил.

Но я решил проверить ещё кое-что. Достал записную книжку и едва слышно проговорил себе под нос:

— Посмотрим-ка…

Я принялся переворачивать страницы и вскоре нашёл то, что искал: небольшой кусочек нитки, которая непременно сползла бы, если бы кто-нибудь листал страницы, не зная, что она там.

Я знал, поэтому, когда перевернул нужную страницу, нитка осталась на месте и лежала ровно, как я её и положил. Никто не трогал записную книгу, а значит, и с содержимым не ознакомились.

Нахмурившись, я закрыл тумбочку и встал. Значит, у человека Грачёва нет доступа к личным вещам курсантов. Оно и не удивительно. Пробраться сюда сложно, да. Казарма — не ночной клуб. Любого сюда не пустят, а лезть в тумбочку курсанта под носом у дежурного и соседей — риск запредельный.

Мои провокации в столовой и мой «болтливый» спектакль — всё это, видимо, не дало должного результата. Грачёв либо не поверил, либо этого было недостаточно для того, чтобы он начал действовать без оглядки. Значит, наживка была слишком мелкой. Нужен удар посильнее.

Что ж, досадно, но ладно. У меня уже зрела идея, как ускорить процесс и как заставить Грачёва запаниковать по-настоящему. Но для этого требовалось участие Орлова и подходящий момент. А пока — сон. Завтра настанет день, который войдёт в историю планеты.

* * *

Утро восемнадцатого марта 1965 года началось в Качинском училище, как и всегда. Подъём, короткая, бодрящая зарядка на ещё прохладном утреннем воздухе, затем построение на плацу. После был завтрак: каша, чай, кусок хлеба с маслом. Всё шло как обычно.

Разговоры вокруг были тоже самые обыденные: о вчерашней лекции по аэродинамике, о предстоящей тренировке на тренажёре, о том, кто кому должен за проигранную в домино партию. Ничто не предвещало грандиозности этого дня.

Только я один, сидя за столом и помешивая остывший чай, чувствовал, как внутри всё сжимается от предвкушения. Знать, что случится через несколько часов, и молчать — задача не из простых. Я то и дело поглядывал на часы, отсчитывая минуты до выхода человека в безвоздушное пространство. До подвига, о котором пока не знал никто, кроме узкого круга посвящённых и… меня.

Первой парой у нас была тактика. Преподаватель методично разбирал схемы воздушного боя. Курсанты, склонившись над конспектами, сосредоточенно водили ручками по листам. Кто-то украдкой зевал.

Солнечный свет, пробиваясь сквозь высокие окна аудитории, ложился тёплыми прямоугольниками на парты. С улицы доносились редкие выкрики инструкторов.

Я сидел, стараясь выглядеть сосредоточенным на предмете, но мысли мои блуждали далеко отсюда. Я украдкой взглянул на циферблат часов: без двадцати одиннадцать. До выхода Леонова в открытый космос оставались считаные минуты.

Окинув взглядом аудиторию, я снова ощутил то самое странное чувство нереальности. Люди сидели, как ни в чём не бывало, погруженные в рутину учебного дня.