— Здравствуй, — сказала она, и в её зелёных глазах заплясали искорки лёгкого смущения от моего оценивающего взгляда. — Ты вовремя.

— Прекрасно выглядишь, — проговорил я, шагнув к ней и протягивая цветы. — Здравствуй.

Катя взяла букет, наклонила голову, вдыхая аромат.

— Спасибо, Серёжа. Очень красивые. — Её улыбка стала хитрой, игривой. — А у меня кое-что тоже есть для тебя. Подожди секунду.

Она отложила цветы на столик и подошла к своей дорожной сумке, стоявшей на стуле у окна. Порылась в ней и достала небольшую картонную коробочку, аккуратно перевязанную тонкой шелковой ленточкой. Вернулась ко мне, протягивая её.

— С днём рождения тебя, Серёжа, — сказала она тихо, но очень тепло. Встала на цыпочки и нежно поцеловала меня в губы.

Я стоял и смотрел то на коробочку в своей руке, то на её сияющее лицо. И… растерялся. Совершенно искренне.

— День… рождения? — переспросил я глупо.

В памяти всплыл бесконечно далёкий день, когда я впервые в новой жизни попал в свою квартиру в Москве и отыскал документы Сергея Громова. И да, он, то есть я, родился двенадцатого марта. А я за бесконечным ворохом дел и событий об этом совершенно забыл. О чём честно признался Кате:

— Совсем забыл. Учёба, дела, подготовка… — Я развёл руки, изображая полную беспомощность перед потоком жизни. — Вот так сюрприз.

Катя рассмеялась. Легко, будто серебристый колокольчик прозвенел.

— Ну ты даёшь, — она покачала головой и шутливо добавила: — И что бы ты без меня делал? Так бы и ходил, не заметив, что стал на год старше и мудрее? — поддразнила она.

— И правда, — проговорил я с улыбкой.

Чувство нежности, смешанное с благодарностью, нахлынуло волной. Я притянул её к себе, крепко обнял за талию. Наши губы встретились снова. Но на этот раз поцелуй был другим. Глубже, медленнее, откровеннее. Мы забыли о времени, о театре, обо всём на свете. Когда, наконец, оторвались друг от друга, оба дышали тяжело, часто. В глазах Кати горел огонь, щёки пылали румянцем.

Я прочистил горло и спросил:

— Идём? — Голос мой прозвучал хрипло. — А то ведь опоздаем. Или… ну его? — добавил я с нарочитой небрежностью, но в шутке сквозило искреннее желание остаться.

Катя энергично замотала головой, отстраняясь, но не отпуская моих рук.

— Не-не-не, пойдём! Ты же билеты достал! Брехта! — Она быстро сбегала в ванную, наполнила вазу водой и поставила в неё букет. После этого покрутилась у зеркала, поправила платье и, подхватив сумочку, выпалила: — Я готова!

Мы вышли. До Волгоградского драматического театра имени Горького, где и должна была идти «Трёхгрошовая опера», было рукой подать, поэтому было решено прогуляться. Вечерний город преображался на глазах: зажигались фонари, витрины магазинов начинали светиться приглушённым светом. Мы шли не спеша, плечом к плечу, и я чувствовал, как Катя время от времени сжимает мою руку. Она выглядела взволнованной и счастливой.

Подходя к театру, мы увидели, что народу собралось уже много. Здание, с колоннами и высокими окнами, светилось изнутри. У парадного входа кипела жизнь.

Дамы щеголяли в нарядах словно по подиуму. В основном преобладали элегантные платья, как у Кати, но встречались и костюмы: жакет с юбкой-колокол, часто из шерсти или плотного шёлка. Цвета женщины выбирали глубокие, благородные: бордо, изумруд, тёмно-синий, чёрный. Видимо, они нынче в моде, в которой я был не особо силён.

Встречались и меха на плечах: горжетки или небольшие палантины. А вот с причёсками дамы были смелее. Можно было увидеть всё разнообразие моделей: от классических пучков и каре до более смелых объёмных укладок.

Мужчины же были в основном в костюмах — тёмные, чаще всего серые или синие, с галстуками в мелкую полоску или неброский узор.