— Слава Богу, живы. Спят еще.

В самом деле, когда они подошли поближе, до них донесся мерный храп архаровских богатырей. Между ними, как святой, лежал старик Пришмандюк с потухшей лампадкой на груди и благообразно посвистывал носом.

Вдруг Еремеев уловил еще какие-то звуки, доносившиеся со стороны открытого ангара. Странные звуки — там то ли смеялись, то ли стонали, то ли всхлипывали. Он метнулся туда. Нина, что-то на ходу крикнув (слов он не расслышал) устремилась за ним.

Влетел — и стал как вкопанный. Показалось, что он очутился в бане.

Но это была не баня. На полу шевелилось множество нагих тел, это именно они, сойдясь в любовном сплетении, смеялись, всхлипывали, стонали.

— Я же говорила — тебе не надо сюда, — донесся сзади Нинин голос. — Но это не то, что ты думаешь, это такая древняя магия. Их, духов, для того тут и собрали и для того поят всякими любовными зельями, чтобы… Ну, в общем, ты понимаешь…

— Зачем? — не сразу придя в себя от увиденного, спросил Еремеев.

— В древности считалось, что у жрецов от этого усиливается их жреческий дар.

Он с ужасом спросил:

— Ирина… она тоже здесь?

— Нет, скорее всего она там, во втором отсеке… — указав куда-то вперед, тихо сказала Нина. — С Аризоилом… Ну, с Галерниковым… — И добавила: — Как это глупо, что ты пошел со мной! Ты же видел, я этого не хотела!

Он погладил ее по голове:

— Да, девочка, да…

— Может, дальше все-таки не пойдешь? — с надеждой спросила она.

— Нет, я пойду, — сказал Еремеев. — Некоторые вещи надо иметь мужество увидеть самому.

Он навел луч фонарика в ту сторону, где должен был быть вход в этот самый второй отсек, и в тот же миг оттуда донеслось:

— Свет!.. (Он сразу узнал голос Ирины.) Борис, Боренька, Аризоил! Вот теперь, теперь посмотри! Там сейчас опять был свет!..

Еремеев сделал еще несколько шагов и вошел в другое помещение. И сразу увидел все.

Ирина тоже сразу увидела его. И одновременно у них обоих вырвалось одно слово: "Господи!.."

XIV

Прощание. Возвращение в жизнь

Судьба людская проходит, —

ничто не останется в мире!

Снова спускались по спиральной дороге, ввинчивавшейся куда-то в глубь земли. Еремеев и Нина двигались впереди, освещая путь, Ирина и Галерников, одетые в какие-то белые хламиды, — сзади. Шли молча. После всего, что Ирина сказала ему там, в шестом спецблоке, новые слова были бы лишними. Странно: прежде, истязая себя мыслями о том, что Ирина может ему изменять, он от одних только самомучительских мыслей этих ощущал себя так, словно его заляпали нечистотами, теперь же, после увиденного в ангаре, он совершенно не чувствовал, что какая-либо грязь прилипла к нему. И к Галерникову этому не испытывал никакой неприязни. Им обоим, и Галерникову, и Ире, он сейчас желал только добра. В чем тут дело? Так возвышающе действовала столь истинная чужая любовь или в другом чем-то? Быть может, в ощущении той свободы, что он даровал Ире, а стало быть, и себе самому? Пока это было совершенно новое чувство, в котором он еще не успел освоиться.

Свобода! А дальше…

Дальше он покуда боялся заглянуть.

"Пи-пи-пи", — тихонько подавал сигналы Нинин поясок.