— Да точно, он! — повторил Гоня теперь уже убежденно. — Как я, балда, сразу-то не допер! Конечно, ведь он здесь, на "Ковчеге"!

— Вы уверены? — с большим интересом спросила Нина.

— Уверен! До сегодняшнего дня считал, что он — здешняя выдумка, а сегодня… — Гоня снова прислушался и проговорил брезгливо: — А крыса — та еще! Вон как шебаршится! Небось какой-нибудь мутант! Наверно, опыты какие-то ставили.

Шуршание в воздуховоде с каждой минутой становилось все более отчетливым. Еремеев подумал, что если это и крыса, то размером она должна быть с хорошего сенбернара. С трудом подавив в себе омерзение, он прикрикнул на Гоню:

— Ну, что "сегодня"? Давай, рожай!

— Сегодня письмо от него, от Охотника, пришло, адресованное начальству "Ковчега", мне секретарша, Людочка, потихоньку шепнула. Не с почтой пришло, а просто вдруг оказалось у нее на столе. Уверен — это он, Охотник, туда, в приемную, по-незаметному прокрался и подложил! Стало быть, по крайней мере с сегодняшнего дня он здесь где-то обретается!

Еремеев спросил Нину:

— Понимаешь что-нибудь?

Она задумчиво ответила:

— Кажется, вот сейчас-то только и понимаю. Мозаика наконец складывается. Да, такой вариант до сих пор мне как-то не приходил в голову…

Еремеев смотрел на нее вопросительно, ожидая, объяснений, однако она молчала, что-то в уме взвешивая. Первым не удержался Гоня.

— Братцы, братцы! — взмолился он. — Вы, я гляжу, что-то знаете, так будьте же вы наконец людьми, поделитесь, а! Что уж вы меня совсем за болвана держите, имейте совесть!

— Постойте, — сказала Нина. — Вы сказали, что он вас послал связным. Скажите, как и с кем вы должны были наладить связь?

— С кем — этого я не знаю, а вот как… Ну там длинная была инструкция. В Москве я должен был доехать…

— До Парка культуры, — продолжила за него Нина.

— Точно! — удивился Гоня. — А ты-то… пардон, вы-то откуда…

— Догадалась. И там, у входа в парк…

— …я должен был подойти к слепому, у которого на груди висит табличка…

— …"Принимаю заказы на ремонт швейных машинок".

— Да, она самая… И сказать ему… — Он наморщил лоб. — Как бишь там?

— "У меня антикварная машинка со специфическими особенностями", — подсказала Нина.

Гоня смотрел на нее ошалелыми глазами:

— Так вы, что ли, с ними заодно?

— Нет, — улыбнулась Нина, — я сама по себе. Просто все это лет сорок назад уже проделывал один человек, и он это описал. Странно, что у них за столько лет ничего не изменилось. Это тот, о котором я вам говорила, — пояснила она — уже только для Еремеева [Все эти действия однажды пришлось выполнить уже упомянутому Серебрякову из романа "Конец ордена"].

— Так значит, все-таки — Королевство и Империя? — спросил он.

— А вы… А ты, Дима, все еще сомневаешься? — отозвалась она.

Беспалов от возмущения даже тапочкой своей притопнул:

— Братцы, ну нельзя же так! Чтоб вы лопнули, — объясните же вы наконец!

Лопнули, однако, вовсе не они, а тотчас после его слов начала лопаться тонкая стенка воздуховода — кто-то еще раз могуче шевельнулся за ней, и по этой стенке тонкой паутиной разбежались трещины. Гоня, остолбенев, проговорил:

— Да это же не крыса, это ж, братцы… Это ж бегемот целый!

Еремеев, почувствовав мерзкий холодок где-то в животе, схватил Нину за руку, чтобы поскорей выволочь ее отсюда.