Теперь в его голосе явно звучали заискивающие нотки. Но зелено-малиновый остался глух к лести, он убрал табакерку обратно в карман и сказал нравоучительно:

— Это я все — к чему: к тому, что на наружность не смотри, смотри на внутренность. Вот и машина эта: с наружности вроде бы старье, а внутрь заглянуть — движок восемьсот сил, по спецзаказу делали на военном заводе, и вся начинка ручной работы, никакой "Ролс-ройс" в сравнение. Вон, вишь, "мерс" катит. А мы его щас — как стоячего! Гляди!

Он прибавил газу. Фанера задрожала от бьющего по ней рваного ветра.

— Ну ни фига!.. — восхитился Варенцов.

— То-то же, — проговорил Велизарий. — Чтобы у пап — да какое-нибудь фуфло!

— А я чё? Я ничё…

Так, за разговорами, въехали в ночную Москву. Галоша от Лаврентий Палыча все так же стремительно пронеслась по шоссе и затем, сбавив скорость, свернула на Садовое кольцо.

— Куда это ты? — спросил Варенцов.

— Да к Диспетчеру подскочить, — объяснил Велизарий, — справиться — может, надо чего прихватить для пап.

Через лобовое стекло Еремеев увидел, что они подъезжают к Парку культуры. У входа в закрытое по ночной поре метро высился, как столб, длинный, тощий детина в черных очках (очевидно, слепой) и с какой-то фанерной табличкой на груди.

Машина притормозила у тротуара, этот длинный уверенно подошел и наклонился к кабине. Еремеев сумел прочесть надпись на его табличке — ту самую, о которой недавно и говорила Нина: "Принимаю заказы на ремонт швейных машинок".

— Здорово, Диспетчер, — сказал ему Велизарий. — Папы не говорили, чтоб им чего привезти.

— Да нет вроде, — сиплым голосом ответил тот. — Разве что прихвати кила полтора капустки квашеной, а то у них, кажись, кончилась уже. Боюсь, как бы не заскучали они без капустки-то.

— Так-ить рынки закрыты, — опечалился Велизарий.

— А тут бабка одна торгует неподалеку, у Киевского, купи-ка ты лучше, от греха.

Велизарий кивнул:

— Сделаем… Давай, садись.

Слепой Диспетчер, который, судя по его уверенным движениям, вовсе не был слепым, открыл заднюю дверцу, влез и уселся на имевшееся там откидное сидение, напротив Нины, Гони и Еремеева. Когда машина тронулась, он снял свои очки, под которыми Еремеев, к своему удивлению, увидел самые настоящие бельма. Однако сразу вслед затем тот принялся ковыряться в глазах довольно грязными пальцами, — зрелище было не для слабонервных, — и выковырял из каждого глаза по белой линзочке, после чего уставился на сидевших перед ним вполне зрячими, хотя и по-рыбьи блеклыми, глазами. Неприятный был у него взгляд, неживой, холодный, как у мороженого судака.

Через несколько минут машина снова остановилась, Варенцов расторопно выскочил и вскоре вернулся с банкой в руках. Когда он уселся, в машине тошнотворно запахло квашеной капустой. Варенцов запустил пальцы в банку и снял пробу.

— А знатная, вправду, капустка! — одобрил он. — Папам понравится.

— Да ты не тягай, не тягай, папам оставь, — сказал строгий Велизарий.

Варенцову пришлось поставить банку под сидение и в который раз повторять:

— А я чё, я ничё… — Судя по обращению с ним, он по какой-то иерархии был из этих троих персоной самой незначительной. — Ну, что ль, поехали? — бодрясь, сказал он.

И опять Велизарий его осадил:

— На жинку свою нукай. Быстрый какой! Сперва надо… — Недоговорив, он обернулся к Диспетчеру: — Давай.

Тот кивнул и, пошарив в кармане, извлек из него три широких черных ленты.