Банка с квашеной капустой стояла между тронами, король и император поочередно брали капусту пальцами, отправляли ее в рот и, звучно хрумкая, продолжали переговариваться о чем-то своем.

Видимо, по какому-то ритуалу, им следовало чередовать языки всех мест, где когда-либо существовали помойки и нищие, а стало быть — все когда-либо и где-либо существовавшие языки. Еремеев отнюдь не был полиглотом, но некоторые слова, слышанные когда-то прежде, в институтские годы, от иностранных студентов, ему все же удавалось понять.

— Selon moi, il es absolu merd! [По-моему, он полное дерьмо! (фр.)] — прозвучало из уст свинорылого.

— Indubbimente! — согласился "Аманасра". — Dieser Mench ist ein Null. [Несомненно! (итал.) Этот человек абсолютное ничтожество! (нем.)]

Еремееву стало не по себе, ибо он не понимал, о ком они это говорят.

Свинорылый спросил:

— Well, and what actions we’ll undertake? [Ладно, и какие действия мы предпримем? (англ.)]

Еще какое-то время они перекидывались словами на языках, никогда Еремеевым не слышанных, затем "Аманасра" спросил:

— Interrogar? [Допросить? (исп.)]

— Да, надо бы, конечно, надо бы — хрумкая капусткой, по-русски отозвался свинорылый и добавил латинское изречение, откуда-то известное Еремееву: — Sine ira et studio. [Без гнева и пристрастия (лат.)]

— И затем… — сказал свинорылый.

"Не ослышался ли?" — подумал Еремеев, когда асфальтоволицый "Аманасра" прознес:

— Giustizare [Казнить (итал.)].

Однако, очевидно, все же не ослышался, ибо свинорылый кивнул и в длинную ответную тираду, произнесенную на неведомом тарабарском языке, вкрапил одно слово, совершенно понятное, отчего особенно устрашающее. Ибо слово это было "секирбашка".

Далее он поманил пальцем Варенцова, стоявшего позади Еремеева, и произнес приторно сладким голосом:

— Ну-ка, любезный, поди-ка сюда.

Бывший МУРовец боязливо двинулся к ним. Было ощущение, что по мере приближения к монархам рослый опер уменьшается в размерах.

— Ты, стало быть, и есть Варенцов? — спросил его свинорылый.

— Так точно, ваше королевское величество! — подобострастно отозвался тот, обращаясь к свинорылому. Затем повернул голову к асфальтоволицему: — Так точно, ваше императорское!..

Бугристое лицо монарха поморщилось:

— Ну-ну, не так длинно, — сказал он. — Вполне достаточно обращения "сир" — так оно будет уместнее и, во всяком случае, короче.

Варенцов взбоднул головой:

— Слушаюсь, сир!

Свинорылый опять медово пропел:

— Стало быть, ты тот самый Варенцов, который, служа в некоем МУРе, столь безбожно брал мзду с моих нищих подданных? Те денежки, что складывались из их копеечек, заработанных унижениями и слезами! А в твой карман они потом ложились полновесненькими зелененькими долларами, не так ли? Подсчитывал ты, Варенцов, сколько человеческих слезинок ежедневно капало в твой карман? А за все время, наверно, озёра их в твой ненасытный карман перетекли! — При этих словах самые натуральные слезы покатились и по нарумяненным щекам свиноподобного короля.

— А свалку в Люберцах кто крышевал? — сурово добавил менее сентиментальный император. — Не на те ли самые денежки и отгрохал себе трехэтажную виллу в Клинском районе?

— Ваше… Виноват! Сир!.. — пролепетал бывший МУРовец. — Я же в конечном счете осознал… В конце концов я же стал на вашу сторону! Исключительно по убеждениям!..

— Сколько там стоили его "убеждения"? — спросил император у короля.