— Какая иници… Ваше ве… Сир! — залепетал Варенцов.

— А капустка знатная, убушиш? — не отвечая ему, спросил король императора.

— Убушиш! — согласился тот.

— Я покупал! — вставил Варенцов.

— Что ж, — прогнусавил король, — это, конечно, неплохо, но это никак не перекрывает главного. Ты спрашивал — какая инициатива? А такая, что, помимо выполнения данных тебе инструкций, ты еще и выторговывал себе место на этом самом "Ковчеге". И о том ты сейчас почему-то предпочел умолчать. Понятно, почему предпочел: ты хотел спастись в одиночку, тебе и дела не было до наших подданных, этих несчастных сирот, которые, недоедая, недосыпая, заботились только о благе и процветании нашего королевства, которые в жизни своей не видели ни единого лучика счастья! — он снова чуть было не расплакался. Потом, утерев глаза, сказал посуровевшим голосом: — Ты, как всегда, ведешь двойную игру, Варенцов, и меня это, признаюсь, немало раздражает. Да, инструкции ты выполнил, ты сделал свое дело. Однако, знакома ли тебе бессмертная трагедия Фридриха Шиллера "Заговор Фиеско в Генуе"? При нынешних обстоятельствах я, конечно, имею в виду главным образом слова мавра, произнесенные им в конце третьего акта.

Варенцов совсем уж потерялся:

— Чё?..

— Ничё! — грозно сказал помойный император. — Надо знать классику! А слова там были такие: "Der Mohr hat seine Schuldigkeit getan, der Mohr kann gehen". ["Мавр сделал свое дело, мавр может уходить" (нем.)]

— Беш? — спросил его король.

— Беш! Анабузык! — отозвался император.

— Fiat jasttitia! [Да свершится правосудие! (лат.)] — согласился король

— Да, ad patres! [К праотцам! (лат.)] — подытожил император.

После этих слов они одновременно шевельнули какие-то рычажки, расположенные в основаниях тронов — и Варенцов, едва успев вскрикнуть, исчез в каком-то люке, внезапно распахнувшемся под его ногами. Крышка люка мгновенно вернулась на место. Стеклянный пол был по-прежнему сверкающе-гладок, без единой щелочки, и лишь откуда-то снизу напоследок всплеснулся голос бывшего МУРовца: "За что?!.. Уй, не надо, ребятки!.. Да вы что ж?!.. Что ж вы это?!.." — но через мгновение там, внизу, все стихло.

Лишь тогда свинолицый король ласково обратился к Нине:

— Прости, дитя, что мы заставили тебя ждать, но с этим ничего не поделаешь: таково уж наше правило — безотлагательно вершить суд. Но он у нас всегда бывает скор, ты это видела.

— Не только скор, но и справедлив, — бросил реплику император.

— О, безусловно! — подхватил король. — А в данном случае — в особенности! Ибо покойный, — он кивнул на то место, где минуту назад распахнулся люк, поглотивший Варенцова, — был очень, очень скверным человеком; ну да ты это уже наверняка и сама поняла. Ах, да и вообще не стоит о нем говорить! Поговорим-ка лучше о тебе, милая. Ты, как мне тут верные люди донесли, разумница редкостная, и к секретам этого самого "Ковчега" ты, говорят, очень близко подошла. Только, спрошу я риторически, всему ли можно верить, что говорят? Я, знаешь ли, на старости лет недоверчивым стал — уж больно многие за мою жизнь пытались меня обмануть, мир их праху. Хотелось бы удостовериться, что именно настолько умна, насколько мы слышали, иначе беседовать с тобой было бы лишней тратой времени. Развей, дитя, мои сомнения, подтверди чем-нибудь, что ты в самом деле чего-то стоишь.

— И чего бы вы хотели? — спросила Нина. — Доказательства теоремы Ферма?

Свинорылый, прожевав капусту, обратился ко второму монарху:

— Нам с тобой нужна теорема Ферма?

Тот молча покачал головой.