— Голову наклони, — просипел он Беспалову.

Гоня повиновался, и лжеслепой завязал ему глаза. Затем то же самое он проделал с Ниной и с Еремеевым. Лишь после этого под колесами машины снова зашипел асфальт.

Минут десять они петляли по каким-то переулкам, потом понеслись прямо, потом снова стали петлять. Так ритмы движения несколько раз сменяли друг друга.

Внезапно, — это произошло в один какой-то миг, — Москва, угадываемая по своему гулу, исчезла, будто выключили радиоприемник. Колеса зашуршали по какой-то щебенке, а к запаху "полутора кил капустки" добавился запах мышей и отвратительной гнилости. Нина шепнула Еремееву:

— Кажется, подъезжаем.

— Разговорчки! — просипел Диспетчер.

Однако Нина была права — минуты через две машина остановилась. Еремеева кто-то взял за руку, помог выйти из машины и повел. По запаху он понял, что они находятся в каком-то подземелье. Где-то вдали журчала неведомая река. "Уж не Стикс ли?" — подумал он, уже ко всему готовый. Под ногами шуршала щебенка. По такому же шуршанию, доносившемуся с обеих сторон от него, он понял, что Нина и Беспалов шагают рядом.

Поднимались по каким-то ступенькам. Спускались. Поднимались опять. И вдруг…

Это "вдруг" он ощутил сперва по запаху, ибо коктейль из запахов плесени и "полутора кил" квашеной капусты внезапно сменило какое-то странное, слегка опьяняющее благоухание. И под ногами — так же "вдруг" — оказалась не колючая щебенка, а твердый, звенящий при каждом шаге пол. Потом уже глаза даже сквозь черную повязку резануло ярким светом.

Кто-то подошел к нему сзади, снял повязку с глаз, и взору Еремеева открылась непомерных размеров зала, в конце которой на стульях с высокими спинками, — лучше, наверно, сказать — на тронах, — восседали две расплывчатые фигуры. Пол у него под ногами, кажется, был стеклянный, с какими-то замысловатыми узорами, а сверху рассыпали ослепительный свет десятки огромных хрустальных люстр.

Его глаза еще обвыкались с этим хлынувшим светом, когда он услышал голос Нины.

— Я вас приветствую, ваши величества, — сказала она.

— Гм, — донеслось оттуда, где стояли эти троны, — а девчонка в самом деле сообразительная.

— Да, весьма сообразительная! Похоже, это правда — все, что мы слышали о ней.

Затем они стали переговариваться между собой на каком-то тарабарском наречии: "Хок ни хаш асуды пуджа шурданапалы". — "Не хок, не хаш. Шундыр рубабаси. Не хок! Буритан!" Еремеев вспомнил, что именно на такой тарабарщине обратился к нему Картошкин при их первой встрече. Теперь уже не оставалось сомнений. Предположения подтверждались: да, вот на какую систему работали отважные архаровцы!

— Король и император, — указав на этих двоих, восседавших на тронах, шепнула Нина, стоявшая около него. — Кажется, это они сейчас говорят на прахеттском. Впрочем, не уверена…

Тем временем Еремеев, уже окончательно прозрев, смог внимательнее разглядеть этих двоих, восседавших на тронах. Странны были их одежды. Он подумал, что, возможно, они были найдены на свалке, куда их выбросил какой-то провинциальный оперный театр. Один из монархов был облачен в одеяние, наподобие того, что приличествовало бы Герцогу из "Риголетто", облачение другого больше подошло бы эфиопскому царю Аманасре из "Аиды". Не менее странны были и их лица. В лице "Герцога" с маленькими, близко посаженными глазками было что-то отчетливо свиное. Губы у него были напомажены, а щеки густо розовели румянами, что лишь подчеркивало его свинорылость. Лицо "Аманасры" было темным и корявым, как плохо уложенный асфальт или как грубо испеченный хлеб, и глаза его на этом темном лице белели, как фарфоровые.