Изменить размер шрифта - +
Крапива уперла руки в бедра и добавила:

– За стол сядьте и сидите тихо!

Те подчинились, но задели один другого плечами для острастки. После травознайка повернулась к подруге:

– Где Свея? Надобно весточку Посаднику послать. Жив его сын!

Лишь Шатай заметил, как передернуло княжича при этих словах, но шляху было все едино.

– В поле со всеми… Кто работать может, все пшеницу жнут. Остались только раненые да присмотр за ними, если совсем плохи… – Ласса покосилась на плотно затворенную дверь, за которой прежде была ее опочивальня. – Как вы пришли, я страху натерпелась! Рыкуна вон с привязи спустила, чтоб охранял, а он молчит… Защитить-то, случись лихой человек, некому.

– Кто у тебя там?

Не дожидаясь ответа, лекарка деловито засучила рукава и ополоснула руки в бадье с водой. После приоткрыла дверь светелки. А дальше не успела ничего, ибо княжич заглянул в щель и сорвался с места:

– Дядька! – Чуть не плача, он рухнул подле постели раненого, но даже не поморщился от удара. Схватил морщинистую ладонь, прижал к губам. – Дядька Несмеяныч! Я уж решил, больше на этом свете не свидимся…

Дубрава Несмеяныч, изувеченный самим вождем Иссохшего Дуба, с трудом приподнимал отяжелевшую грудь. В полудреме-полубреду он то бормотал приказы дружинникам, то ругался, то сетовал, что не защитил родную кровь. Заслышав знакомый голос, он словно дышать прекратил. Его ресницы дрогнули, веки с трудом разлепились.

– Влас…

– Я, дядька, я!

– Сынок…

Княжич засмеялся и заплакал одновременно. Уронил голову на грудь Несмеяныча, и одеяло, укрывающее того, мигом намокло. Дубрава закашлялся.

– Лихорадка мучит, – пробормотал он, – видится… всякое. Эй, кто там? Воды…

– Нет, дядька, это я!

Ласса метнулась за чашей, но напоить больного Влас ей не дал, отнял посудину и сам прислонил ее к пересохшим губам.

– Кто лечил его? – тихонько спросила Крапива.

– Я и лечила… Больше ж некому. Что ты мне порассказала про травы, то и в дело пошло, – ответила Ласса.

– Чем?

Подруга загибала пальцы:

– Огнецветом кровь запирала, орясник варила, из крепеца примочки. И чистотел, чтоб раны не загноились.

– И как?

Ласса покачала головой:

– Плохо. Ночами не сплю, слежу. А все одно жизнь из тела утекает.

– Ничего, – хмыкнула Крапива, покосившись на княжича, – и не таких на ноги ставили.

Пока лекарка суетилась, пока перебирала травы, топила печь и мешала варево, пока меняла засохшие повязки на животе воина, а Влас держал дядьку, чтоб не дергался, Ласса кликнула мальчишку с соседнего двора:

– Сбегай до поля, да чтоб мухой! Кликни Матку. Передай, беды нет – радость великая.

Малец понятливо кивнул и был таков. В другое время он затребовал бы за услугу пряник или леденцового петушка, но нынче в деревне вся снедь была на вес золота, и гонец не заикнулся о награде. Метнулся меж тем воистину споро. Да и Свея не заставила себя ждать, бегом примчалась к избе. Запыхавшаяся и взмокшая, она с грохотом распахнула дверь. Нечаянной радости Матка не доверяла: уж больно много бед этим летом свалилось на Тяпенки. Так она и осталась стоять на пороге, разинув рот и выпучив глаза. Кого первым хватать: дочь, травознайку, княжича или шляха, сидящего в ее кухне, как у себя в степи, да еще и нахально уплетающего простоквашу?

– Свежего ветра в твои окна, – растерянно пробормотала Свея, сама не зная, к кому обращается.

Крапива и ее кинулась обнимать. Матку обхватить – что кряжистый дуб: двух человек не хватит, куда там одной травознайке! И ну реветь! Свея поглаживала девку по волосам, ничего не понимая.

Быстрый переход