Но чуду свершиться было не суждено. Оползень всего страшнее прошелся там, где кипела ожесточенная битва. Шатай, Влас и Змей сражались именно здесь. Власа пока было не видать, зато шлях сразу узнал фигуру отца в обрамлении серебряных струй дождя. Он стоял на оплывне, раскинув руки в стороны, и… хохотал. Под его ногами умирали люди, но Змею не было до них дела. Сами боги бросили ему вызов, и Змей принял бой!

Мудрые говорят: покуда змее не отсечешь голову, нечего и думать, чтобы рубить хвост. Змей прошелся взад-вперед, балансируя на неверной осыпи, сапогом отпихнул кого-то, кто, моля о помощи, вцепился в штанину. После повернулся, посмотрел из-под ладони. Мало что можно было разглядеть за стеной воды, но сына он нашел сразу. Змей помахал рукой и приглашающе махнул, мол, жду тебя. А после приложил ладони ко рту и закричал:

– Воины! Гордые шляхи! Не помню, чтобы в Мертвых землях было достойно спасать обреченных! Степь забрала лишь слабых и трусливых! Остальным же время праздновать!

У Змея все еще оставался шатер с рабынями, провизия и добрые воины, которых не задело обвалом. И, набравшись сил, они без труда возьмут лишившуюся почти всех защитников деревеньку.

Шатай двинулся к Змею, но остановился на полпути. Остановился, потому что услышал песню, слова которой придумал сам. Придумал для аэрдын. О вольном ветре и прекрасной деве. О мирных временах и плодородной степи, зеленеющей под ласковым солнцем. Исполняемая неумело, песня все одно была прекрасна. Она вплеталась в перестук дождя и давала надежду тем, кто уже не чаял дожить до следующего утра. По этой песне Шатай и отыскал княжича.

– А говорил, нэ слушаешь, что я там вою, – с облегчением выдохнул он, налегая на обломки дерева, придавившие Власа.

– Потому что под твой вой только помирать, – отбрехался тот.

Мало чести шляху, использующему благородную сталь подобно дрыну, но о том Шатай нынче не думал. Он подоткнул меч под бревно и хорошенько надавил, приподнимая.

– Ты смотри, – утер он лоб, – я вэдь и помочь могу, если сам никак нэ помрешь.

Княжич хотел еще чем-то отплатить за укол, но вместо того оперся о плечо друга и заковылял к Тяпенкам.

* * *

Раненых устроили в Старшем доме, но всего меньше княжич желал занимать место тех, кто больше нуждался в помощи. Вот только незадача: шлях его слушать не желал и силком волок к бабам, что перевязывали пострадавших. И откуда только силы взялись у мальчишки?! Но, едва переступив порог, они оба сели там, где стояли. Потому что по избе носилась, раздавая указания товаркам, травознайка с пшеничной косой. На озабоченном лице ее тревога то и дело сменялась страхом, но она гнала и то и другое, не давая слабины. Прочие девки на нее равняются, так что нечего!

А потом она увидела Шатая с Власом.

– Убью дуру, – восхищенно прошептал княжич.

– Я пэрвый, – поддержал шлях.

Аэрдын кинулась к ним и крепко поцеловала в губы сначала одного, потом другого, не заботясь о том, что там кто подумает. Отстранилась, влепила каждому по пощечине и снова поцеловала.

– Чтоб еще раз… – плакала-смеялась она. – Чтоб еще раз… чтоб только посмели…

Куда там ругаться! Все трое были живы, были рядом. А оплеухи можно и потом раздать…

* * *

– Вот, стало быть, так и вышло…

Влас с Шатаем сидели подле Дубравы Несмеяныча и глядели на него так, словно вот-вот покусают. Старик же лишь усмехался:

– А что? Бабе никто не указ. Что я ее, в мешок сунуть должен был?

Пробегающая мимо травознайка прыснула.