Шатай подставил под струю ладонь, набрал пригоршню и плеснул себе в лицо.

– Все жэ плохо, что ты нэ уехала с Посадником, – сказал он.

– Ты тоже не уехал.

– Тогда этот наш… – криво усмехнулся он, – погиб бы.

– Да.

– Он хотэл остановить бой в одиночку. Но нэ знал главного.

– Чего же?

– Что змэе надо рубить голову. – Шатай отстранился, но продолжал сжимать плечи Крапивы, словно это придавало ему сил. – Много раз мы с ним рэшали, кто храбрэе или умнэе. Но забыли о главном: Рожаница оставила нам своих дочэрэй. И слушать нужно их. Поэтому я скажу тэбэ, что узнал и что задумал, а ты рэшишь, будэшь ли со мною рядом.

Все, чем Змей унизил степь, стократ усилилось и вернулось к нему. Ожог, схожий с теми, что оставляют листья крапивы, не разлился по коже, а проник до самых костей, отрывая от них мясо. Тот, кого боялись и ненавидели, орал и плакал, как мальчишка. А аэрдын лишь крепче прижималась к нему обнаженным телом, и оно дарило не наслаждение, а новые и новые волны боли.

– Заслужил, – шептала травознайка, и синие глаза ее полнились не страхом, нет. Торжеством!

Стальная стрекоза вспорола кожу. Пол окрасился алым, а лицо Шатая – ликованием. Лезвие ножа выскользнуло из раны лишь для того, чтобы вонзиться вновь. Он готовился бить снова и снова, пока труп Змея не превратится в бесформенное месиво, пока не исчезнет все, напоминающее, что когда-то и он звался человеком. Но Змей не зря слыл умелым воином. Он вырвался из объятий подлой девки и пихнул Шатая так сильно, что худощавое тело впечаталось в кожаную стену шатра, а та, прогнувшись, снова выбросила его вперед. Нож упал меж противниками. Однако воины, заслышав возню, не вбежали и не выручили господина: Змей славился жестоким нравом, и мешать ему учить уму-разуму рабынь никто не посмел.

– Я убил своего отца и братьев. – Тяжело дыша, Змей поднялся в полный рост. Из раны чуть выше пояса струилась кровь, а тело в тех местах, где касалась его аэрдын, напоминало освежеванную тушу. – Я не доверился бы ублюдку, которого принесла неизвестная шлюха.

Шатай тоже вскочил:

– Правильно. Потому что этот ублюдок убьет тэбя! – И он вновь кинулся на отца.

Один и другой потянулись к клинку, но столкнулись и завозились, пачкаясь в крови. Шатай мазнул по рукояти кончиками пальцев, Змей придавил его руку сапогом, удар – и вот уже нож недосягаем для обоих.

– Ее звали Нардын, и она была моей матэрью! А ты убил ее! – прохрипел шлях.

Змей ответил:

– Твоя мать была шлюхой и получила то, что положено шлюхам! Твою сестру ждет то же самое!

Копошащийся клубок тел всего меньше походил на отца и сына. Схожих лицами, теперь их незримой пуповиной связала еще и общая ненависть. Чем окончится противостояние? Умрет ли Змей или лишь переродится в сыне, когда тот познает истинный вкус крови?

Грудь Крапивы тоже залила горячая липкая кровь. Словно в отместку за ожог, Змей и девке оставил метку. Аэрдын рванула в темноту, поглотившую оружие, поскользнулась, упала на живот и снова поднялась. Все существо ее противилось – оборвать жизнь, чтобы спасти другие. Разве могут справедливые боги сплести подобное полотно судьбы? Но случается и так, что кровь рождает жизнь, а для того, чтобы выпустить в мир нечто новое, требуется разрезать пуповину… или отрубить змее голову.

Когда до ножа осталось всего ничего, наперерез Крапиве кинулась тень. Быстрая, как степная кошка, и такая же жестокая.

– Нет!

Но верная рабыня Лада, обеими руками неумело сжимая оружие, уже неслась к своему господину.

Они оба лежали на полу. Шатай хрипел в объятиях отца, глаза его налились кровью и закатились, ногти тщетно царапали мощные предплечья Змея. Большой Вождь рыкнул на Ладу:

– Ну! Живее!

Вот сейчас чиркнет лезвием по горлу – и не станет дерзкого юнца, поверившего, что сможет одолеть грозу Мертвых земель.