* * *

Таковым княжич хотел видеть себя сызмальства – конным, в дорогом доспехе, с родовым мечом при поясе, суровым. Верные люди шли за ним, а отец впервые гордился им. Одного не ведал княжич, когда, еще юнцом, представлял, что поведет дружину в бой. Не ведал, как будет горько.

Тур подстегнул коня и поравнялся с сыном:

– Что не весел?

– А что радоваться? Не на пир, чать, едем.

– Помнится, именно ты говорил, что надо дать Змею отпор. Вот он я: послушался, вернулся.

– Ты вернулся потому лишь, что удалось пополнить дружину наемниками, а войско Змея пострадало от оползня.

Посадник спорить не стал:

– Да. Ты молод, сын. Есть время отступать, и есть время сражаться. Дадут боги, и ты научишься отличать одно от другого. Ты повел людей в бой, и их дети запомнят тебя как убийцу. А я увел тех, кого мог увести, и стал защитником. Вот и думай сам, что лучше.

Посадник был мудр. В отличие от брата, в торговом деле он разбирался куда как лучше, чем в воинском. И, что греха таить, поступил верно. Нынче настал черед Змея обороняться, и отдохнувшая сытая дружина Тура сумеет загнать его так далеко в степь, что он не выползет боле никогда. Но Влас ехал мрачнее тучи. Много ли радости в победе, если не разделить ее ни с другом, ни с любимой?

Княжич первым проехал по холму, по погребенным под ним мужам – шляхам, срединникам… не все ли равно? За ним – Тур и дружина, мужики из соседних селений, наемники, те из тяпенцев, что могли держать оружие, – все, кого удалось собрать за короткий срок. Несдобровать врагу! Когда же Влас остановился перед лагерем выживших степняков, остановились и все те, кого он привел.

Степняки ютились в основании обрушившегося холма. Промокшие и замерзшие, грязные, наспех перевязанные. Они и заметили срединников не сразу, так были увлечены действом, что происходило у большого костра. А что там происходило – поди пойми. Влас лишь почуял, что пахнет горелым мясом. Он поднял руку, отдавая команду лучникам, и… обмер. Потому что шляхи расступились, и в толпе он разглядел соломенную голову Змея. И лишь спустя мгновение признал в нем Шатая.

– Что медлишь? – процедил Тур.

– Мало чести нападать на безоружных.

– Они напали на земледелов и баб. Не с ними о чести балакать.

Княжич медлил. Мало проку от командира, трусящего отдавать приказ потому лишь, что боится задеть знакомца в толпе… Но Влас боялся.

А у шляхов – ни сторожей, ни дозорных! Сидят себе в низинке, ждут, покуда неприятель, стоя на оползне, расстреляет глупцов из луков. Словно не воины, а дети малые! Откуда бы срединному княжичу знать, что все выжившие столпились у костра, уносящего в степь дымные останки старого вождя, чтобы поприветствовать нового. И что коснуться его, хоть кончиком пальца, – к великой удаче. А гаркнуть на воинов да разогнать всех по делам у Шатая попросту не хватало опыта. Да и чем может навредить кучка изувеченных деревенщин, оставшаяся в Тяпенках?

Долго степняки не замечали нависшую над ними угрозу. Сердце ударило не меньше десяти раз, прежде чем зафыркавшие от дыма кони выдали атакующих. Тогда лишь шляхи метнулись за оружием, а Тур вместо сына велел:

– Целься!

Шатай стоял у самого костра, а приближающиеся к нему шляхи не грозили клинком, не нападали. Нет! Они опускались на колени и утирали лбы краем его рубахи. Шатай вскинул голову, узнал Власа и… широко улыбнулся. И все бы ничего, но подле него стояла Крапива. Стояла и держала за руку.

– Опустить луки! Убью поганого… – сказал княжич вполголоса и, на ходу выхватывая меч, ударил коня пятками.

Копыта взрыли мокрый склон, метнулись в стороны шляхи, не желающие попасть огромному жеребцу под ноги. Быть бы беде, да травознайка, отвыкшая бояться, узнала грозного воина.