Удар сердца – и перед Власом оказалась женщина немыслимой красоты. Та самая, которую он видел во сне и счел мороком. Княжич вздрогнул и замолчал, уткнувшись в чашку с травяным варевом.

Шатай хоть здесь все сделал, как подобает гостю. Поклонился еще раз и поблагодарил за приглашение, а усевшись, к большой неохоте, рядом со срединником, громко пропел:

– Да будэт сытость и достаток в домэ, гдэ чтут законы гостэприимства.

Ведьма наклонилась через стол и сжала его запястье.

– Да будет просьба твоя услышана Рожаницей, – улыбнулась она.

Крапива присоединилась к ним последней. Не оттого, что опасалась, чем еще попотчует их лукавая ведьма, и не оттого, что не умела как подобает поблагодарить за угощение. А оттого, что забывалась, тонула в пряно-сладком дурмане колдовства, что окружало Байгаль. Хотелось бежать прочь, спасаться, прятаться… Что-то неизведанное, таинственное витало в воздухе. И страх наравне с любопытством раздирали аэрдын надвое.

– Да осенит Рожаница тебя своим благословением, – произнесла Крапива, опускаясь на ковер меж Шатаем и Власом, пока те не передрались. – Спасибо, что помогла нам, Байгаль.

– Одной богине известно, кто кому помог… – таинственно отозвалась та.

Травяной вар был невозможно горячим, будто кипел прямо в маленьких цветастых чашках, но не обжигал. Он утолял жажду и, хотя не был хмельным, делал тело невесомым и чувствительным. Крапива отглотнула и засмеялась. А что же не смеяться? Справа и слева сидели взрослые мужи, но за спиною лекарки они то и дело обменивались недовольными взглядами и щипками, как мальчишки.

Кусочки сладкого теста с орехами и сытого соблазнили бы, что уж говорить о голодных путниках. Крапива держала кушанье осторожно, но капли меда все равно текли по ладони. Поскорее сунув его в рот, она слизала сладкую дорожку и не заметила, как напряглись мужчины с нею рядом.

По жилам толчками бежала руда, щекотал кожу диковинный узор из листьев крапивы. Аэрдын засучила рукав и ногтем проследила рисунок. Касание необыкновенно будоражило, и Крапива от удивления охнула.

Влас ухватил ее предплечье и притянул к глазам.

– Покажи! – потребовал он. – Колдовство…

– Да, – сказала Крапива.

Шатай не остался в стороне и завладел другой рукой:

– Как живые!

Он засмеялся, когда листья задрожали от его дыхания.

Влас прильнул губами к девичьему запястью, как бы пробуя на вкус. Отдернуть бы руку, а то и ужалить, чтоб неповадно… Но губы его были горячи, а касания невесомы. Кожа горела от них, и где-то внутри тоже стало жарко. Крапива смежила веки лишь на мгновение, позволяя себе насладиться. Матушка не узнает… Да и не творит Крапива ничего, за что стоило бы ее бранить…

Она повернулась к Шатаю. Ладонь его покоилась на бедре Крапивы, и ткань шароваров вдруг показалась невозможно грубой. Тело саднило от неприятных объятий одежды, хотелось скинуть лишнее.

Удивляясь самой себе, Крапива сказала:

– Ты красивый…

Шатай смешно распахнул рот, а она, играя, коснулась губами его скулы и сразу отстранилась.

– Аэрдын…

Немедля взревновав, Влас запустил пятерню в ее волосы на затылке и силой заставил развернуться. Поцеловал глубоко и жарко, так, что перестало хватать воздуха, но и тогда не остановился.

– Нэ тронь ее! – возмутился Шатай и потянул травознайку на себя.

Влас поцелуями повторял рисунок крапивы на коже, норовил узнать, где начинается узор. Ладони лихорадочно тянули с плеч рубашку. Горячие ладони Власа, ледяные – Шатая.

Пряный напиток горячил кровь, путал разум. Не осталось сомнений, одно желание вело аэрдын.

Княжич запустил руки под рубаху, приласкал ей грудь, до боли прикусил обнаженное плечо.