— Итак, Джон Хорнби занялся рудниками, — задумчиво произнес Торндайк, дослушав меня. — Рискованное предприятие, особенно в его возрасте. С его солидным опытом надо быть осторожнее. Вы не узнали, как давно начались его трудности?

— Нет, но непредвиденными их не назовешь.

— Согласен, — кивнул мой коллега. — Внезапный кризис часто настигает того, кто регулярно играет на фондовой бирже и покрывает разницу за большое количество неоплаченных фондов. Но здесь ситуация выглядит так, будто Хорнби покупал эти рудники и рассчитывался за них, относясь к ним скорее как к вложениям, а не как к спекуляциям; в противном случае обесценивание рудников не затронуло бы его бизнес. Таковы мои догадки, но надо бы получить точные сведения.

— Они действительно важны для раскрытия дела об ограблении сейфа?

— Еще бы! — воодушевился Торндайк. — Это привнесет множество нюансов в наше расследование. У вас, мой ученый собрат, появились какие-то определенные идеи?

— Я рассуждаю так: если трудности возрастали постепенно в течение некоторого времени, то рано или поздно, скажем, к моменту кражи, они приняли острую форму.

— Мне нравится ваше суждение, оно взвешенно и разумно, — похвалил меня коллега. — Но каково, по-вашему, значение этих осложнений?

— Допустим, — оживился я, чувствуя себя увереннее, — что незадолго до ограбления делá мистера Хорнби пошли из рук вон плохо, и тогда, на мой взгляд, вырисовывается гипотеза о личности вора.

— Вот как? — привстал Торндайк, устремив на меня пронизывающий взгляд. — В чем же она заключается?

— Она, то есть моя версия, довольно невероятна, — застенчиво начал я, сильно волнуясь, потому что излагал свои, как мне казалось, ученические соображения признанному мэтру дедуктивного метода. — В общем, она почти фантастична.

— Никогда не обращайте на это внимания, — махнул он рукой. — Настоящий мыслитель дает равные шансы вероятному и невероятному.

Ободренный, я слегка сумбурно поведал Торндайку свою теорию преступления в том виде, как она родилась у меня в голове, пока я брел по туманным лондонским улицам. Торндайк слушал внимательно, изредка кивая, словно одобряя каждый из моих пунктов. Когда я закончил, он некоторое время молчал, задумчиво глядя на огонь в камине и, очевидно, размышляя о том, насколько моя гипотеза и вновь открывшиеся факты соответствуют прежним данным. Не отрывая взора от красных угольков, он наконец произнес:

— Ваша версия, Джервис, делает честь вашей изобретательности. Мы смело пренебрежем ее невероятностью, учитывая, что альтернативные теории почти столь же неправдоподобны. Что меня по-настоящему радует, так это ваша одаренность научным воображением, позволяющим реконструировать ход событий. Невероятность теории в сочетании с ее возможностью — большое достижение, поскольку даже заурядный ум способен понять очевидное, например, важность отпечатка пальца. Вы провели серьезную мыслительную работу, и я поздравляю вас, потому что вы до некоторой степени освободились от гипноза отпечатка пальца, который подчинил себе коллективное юридическое сознание, с тех пор как Гальтон опубликовал свою эпохальную монографию. В той работе, насколько я помню, он пишет, что отпечаток пальца есть свидетельство, не нуждающееся в доказательствах. Я уважаю Гальтона как специалиста, но, к сожалению, за его постулат, кстати, опасный и небесспорный, а порой и вовсе вводящий в заблуждение, горячо ухватилась полиция. Она, естественно, обрадовалась, заполучив что-то вроде палочки-выручалочки, облегчающей процесс расследования. Однако ни единый отдельно взятый факт нельзя считать истиной, пока он не подтвержден практикой.