— Как вы сказали?

— Данкан Клайн.

— Вы уверены, что мы с вами раньше не встречались? — снова спросил Деннинг.

Питтман постарался ничем не выдать своего волнения.

— Убежден, что нет.

— Может быть, я видел вас в телевизионных новостях. Разговор о Миллгейте, Ллойде и других вызвал у меня ассоциации...

«Проклятие, — подумал Питтман. — Он не помнит о встрече семилетней давности. Он видел меня в теленовостях, которые буквально поглощал после смерти Миллгейта, как единственную доступную ему информацию. Злорадствуя, он читал и перечитывал все статьи, не пропускал телепередач и, конечно же, десятки раз видел мои фотографии. Правда, я сильно изменился. К тому же назвал другое имя и поэтому он пока не узнал меня. А что, если узнает?»

— Не имею понятия, как это объяснить, — сказал Питтман.

— Данкан Клайн, — вмешалась Джилл, с явным намерением отвлечь Деннинга от опасной темы и перевести разговор в нужное русло.

Деннинг бросил на Питтмана еще один пристальный взгляд и повернулся к Джилл.

— Нет, это имя мне ничего не говорит. Может быть, я его вспомню в контексте.

— Преподаватель Академии Гроллье. Той самой, где учились «Большие советники». Он был их главным учителем.

— А... — произнес Деннинг.

— Вспомнили?

— Нет, но... странно.

— Что?

— С годами события тридцати— и сорокалетней давности отчетливо встают в памяти, а что произошло всего месяц назад, я не могу вспомнить.

— Сорокалетней давности? Неужели?

— Тысяча девятьсот пятьдесят второй год. Лето. Все словно было вчера. Поворотный момент в моей жизни. В тот месяц республиканцы провели свой съезд и выбрали Эйзенхауэра кандидатом в президенты. Практически он прошел в первом же туре голосования. Эйзенхауэр и Никсон. Учитывая настроение в стране, я не сомневался, что на предстоящих выборах Эйзенхауэр одолеет Стивенсона. Очевидно, еще лучше понимали ситуацию Миллгейт и остальные. Сразу же после съезда они направили все усилия на то, чтобы сблизиться с влиятельными республиканцами. И с легкостью перешагнули барьер, разделяющий демократов и республиканцев, демонстрируя свое искусство манипулировать людьми и политикой.

Питтман заметил, что Деннинг весь залился краской, а над верхней губой ярко заблестели капельки пота.

Деннинг взял стакан, но не с виски, а с водой, отпил немного и продолжил:

— В июне 1952 года начатая ими против меня кампания достигла своего апогея. Ко мне настолько прочно прилип ярлык прокоммунистического деятеля, что я уже не мог эффективно работать как дипломат. Для обеспечения самообороны я тратил большую часть времени на сбор информации о действиях Миллгейта и его банды, чтобы их следующая атака не застала меня врасплох. Тогда-то я и заметил, что они слегка запаниковали. В конце июля в Госдепартамент пришел один человек. Сам я его не видел, но получил информацию от моего источника. Мужчина с сильно загорелым лицом, спортивного типа, широкоплечий, хотя и не молодой, — лет шестидесяти, с седой шевелюрой. Судя по всему, много времени проводит вне дома, но обладает прекрасными, даже утонченными манерами и говорит с ярко выраженным аристократическим псевдобританским акцентом. Мужчина пожелал встретиться с Джонатаном Миллгейтом, но, как это обычно бывает в Госдепартаменте, не сразу получил аудиенцию с помощником госсекретаря, понадобилось предварительное согласование.

Посетитель назвал свое имя, и помощник Миллгейта внес его в самый конец длиннющего списка. То же произошло, когда неизвестный попросил о встрече с Энтони Ллойдом. Обескураженный, мужчина спросил, нельзя ли устроить ему рандеву с Юстасом Гэблом, Уинстоном Слоаном, Виктором Стэндишем.