По мере того как Советскую республику охватывал голод, наступало золотое времечко для скопчества. НЭП как нельзя кстати пришелся для развития и укрепления секты. Ивашка Сафронов безошибочно угадал, что «время пришло», и с деловой хваткой взялся за дело.

Лавку открыли на городском рынке. Раздобытые Ивашкой товары заняли свои места на полках, и дело пошло.

Ивашка Сафронов, стоя у дверей, буквально дрожал от переполнявшей его энергии. Он широко улыбался, с надеждой посматривая на подходивших людей, и бросал хмурые взгляды на Егора Мехельсона и Аверьяна Калачева. Всем сердцем он уповал на то, что торговля будет бойкой, а выручка немалой.

Однако покупатели не слишком спешили заходить в лавку. Поглазев на витрину и повздыхав, люди неторопливо переходили к соседней, более привычной для них. Там они тоже останавливались, рассматривали товары, хотя так же почти ничего не покупали. Ивашка с плохо скрываемой досадой шипел им вслед, и в глазах его вспыхивали злобные огоньки.

С унылым видом он подошел к прилавку, ощущая слабость во всем теле.

— Не извольте беспокоиться, Иван Ильич, — подал голос Егор Мехельсон. — Дело вовсе не в том, что наша лавка хуже других, и даже не в том, что мы будто бы торговать не умеем. Покупатели нынче бедны, как мыши церковные…

Время приближалось к полудню. Людей на рынке становилось все меньше, а лавка скопцов имела выручки с гулькин нос.

— Эдак дело не пойдет, — заявил с понурым видом Ивашка. — Надо искать иные пути добычи денег.

— Еще только полдень, к чему печалиться, — попытался успокоить его Мехельсон.

Но охваченный тоской Сафронов прошелся взад-вперед по лавке, перебирая в памяти все способы, с помощью которых можно было бы дать толчок бизнесу. Но подобрать что-нибудь подходящее оказалось не так-то просто. Упадок чувствовался не только в торговле — обнищали все.

Однако Ивашка не терял надежды. Он искренне верил, что пусть не сегодня, так завтра дела все одно пойдут в гору. Люди есть люди, всем хочется есть, пить и хорошо одеваться. А у них товары дешевле, чем у других.

Последняя мысль несколько воодушевила Сафронова. Он подозвал к себе Егора Мехельсона и Аверьяна.

— Вот што, голуби мои, — сказал он им заговорщическим тоном. — Теперь поступим вот эдак, и никак боля.

Егор и Аверьян непонимающе переглянулись.

— Отныне эта вот лавка и доход с нее ложатся на ваши широкие плечи, — продолжил Ивашка. — Вы в ней днюете и ночуете! Товар тожа сами продаете.

— А радения как же? — высказался удивленно Егор, которому не понравился замысел кормчего.

— Поочередно приходить будете, — ответил тот. — Ваську ешо в помощь вам придам. Вот втроем и потянете лямку торговую. Егор ужо опыт в том имеет и тебя, Аверька, торговому ремеслу зараз обучит.

— Позволь спросить тебя, Иван Ильич? — обратился Мехельсон. — Ты еще что-то задумал, так ведь?

— А энто ужо не вашева ума дело! — нахмурился, отвечая, Сафронов и нехорошо покосился на Аверьяна. — То, что я задумал, токо одново меня и касается. Так што делайте свое дело, а в моё носы не суйте. Знайте одно, што на одну казну все работаем, и усердствуйте, не ленясь, штоб мозги зараз жиром не обросли.

Они встретились на берегу реки Самары. Произошел короткий, но многозначительный разговор.

— А ты хоть раз навестил жену и детей, Аверьян? — спросила Анна. — Как им живется, знаешь?

— Разве нынешнюю жизнь можно назвать жизнью, — посетовал он тогда. — Едва концы с концами сводят. Стешу в мастерские на работу шуряк пристроил, а мальцов в станицу к сродственникам свезли.