– Исследую холодильник.

– Так поздно.

– Для Бирмы.

– Счастливчик Бирма.

– Вообще то я еще работаю. – Она прислоняется к стеклу, неуверенно расслабляется. Плечи мерзнут. Иногда по ночам – обычно по ночам – Лоренс бывает самим собой. Иногда нет. Дождь все стучит, стучит за окном.

– Ты слишком много работаешь.

– Все так говорят.

– И ты знаешь, что еще говорят.

– Что?

– Сплошь работа и никаких развлечений.

– Я развлекаюсь.

– Ну конечно. Над чем ты работаешь?

– Ничего особенного.

– Это он?

Она слышит, как меняется его голос. Ее всегда бросает в дрожь, когда природная горячность Лоренса выходит за пределы комфорта. Такое случалось и прежде, столько раз – не сосчитать. Проще всего повесить трубку, оставить его наедине с собой, проще всего. Но она здесь. Слушает.

Лоренс думает, это потому, что она все еще любит его. Он никогда не говорил, но она знает.

А она никогда не говорила ему, что, как бы ни любила его – в разное время по разному, – все перевешивало сознание вины. Никогда не хватало времени объяснять.

Годы прошли с тех пор, как Лоренса из за жалоб вынудили уйти на пенсию. Анна вспоминает, как ее вызвали пред светлые очи Совета. Вспоминает облегчение от того, что не она совершила ошибку. Она пыталась объяснить его запои, перепады настроения, и они все это уже знали. Она сказала, что чувствует, как Лоренс теряет самоуважение, и они кивнули и подняли глаза от экранов, будто знали и это.

И все это было правдой. В Налоговой о Лоренсе знали почти все. Но Анна не может вспомнить, почему не солгала. Это же было нетрудно. Вместо этого вспоминает свою убежденность, веру в то, что поступает правильно. Ради достоинства Лоренса и ради клиентов. Ради Налоговой и ради себя. Она делала то, чему научил ее Лоренс: собирала все факты.

Трусость, подумала она. Это была трусость – не солгать.

– Это он? – снова говорит он. – Ты занимаешься Джоном Лоу?

– Да.

– Ты знаешь, я почти ревную.

– Не стоит.

– А а. Скажешь мне, когда будет пора, ладно? – Голос его становится густым, капризным. – Ты знаешь, я ему никогда не доверял.

– В прошлый раз он тебе вроде был вполне симпатичен. Ты сказал, что надо его отпустить.

– Лучше так и сделать. Поэтому я, собственно, и позвонил. Анна, я считаю, ты слишком уперлась в это дело. Будет очевидно лучше, если ты его отпустишь…

– Для меня не очевидно.

– Ну, правда же, ты могла бы применить к нему презумпцию невиновности.

– Это кто здесь невиновен? И с каких пор ты его ангел хранитель?

– Послушай, что я хочу сказать. Что я говорю. Люди относятся к нему, как к богу. Щедрому, денежному домашнему божку. Они верят в его невидимые деньги. И кто я такой, чтобы судить? Может, лучше него бога и не придумать. Но он не святой.

– И что это значит?

– Ох, ну хватит. Он делец, Анна, ты таких видела достаточно. Джон Лоу годами проворачивал сомнительные сделки. Он такой же, как все, он только пристрастился скрывать свои грязные дела.

– Он не считает себя дельцом. Он считает себя ученым, – говорит она, предугадав Лоренсов издевательский смешок раньше, чем он раздался. А в глубине сознания жуткие россказни Карла. Истории о человеческом коде. Сон о молодом картофеле, фигура за спиной, белые внутренности, полные цифр.

– В любом случае, – говорит она в безмолвный эфир, – это свободный мир. Пусть занимается тем, что любит, а я вовсе не обязана любить его.

– Мир не бывает свободным, не так разве? Ты должна это знать, ты же инспектор.