– У тебя снимок на столе. По моему, я с ней не встречалась, прости.

– Не встречалась, да? Может, и к лучшему. Вы бы друг друга возненавидели. Она тоже в молодости была налоговым инспектором, в Эссене, в Германии. Очень шумная. Боюсь, тоже пьяница. И когда я был маленьким, она мне перед сном рассказывала про жизнь между войнами. Деньги стоили все меньше, пока не превратились просто в бумагу, на которой напечатаны. Вовсе никакие не деньги. Легендарные тележки с банкнотами. Мне потом снились кошмары.

– Ну, по моему, это разные вещи.

– Что?

– Здесь не будет никаких тележек с банкнотами.

– Она рассказывала, что это было, как безумие. Люди не верили, что их деньги обесценились. Думали, это заговор, и все другие валюты в мире растут. Первый признак безумия, видишь ли – ничего не изменилось, кроме всех остальных. Все чуточку сходят с ума. Она так говорила. Сколько времени?

Она смотрит на экран.

– Еще немножко осталось.

– Ты с ним говорила?

Она даже не притворяется, что не понимает. С Лоренсом это без толку.

– Нет.

– Может, стоит?

– И что он мне скажет? – Он нетерпеливо вздыхает.

– Выяснишь, если ему позвонишь.

Она не отвечает. Не упоминает про Карла. Кажется, все мечтают, чтоб она поговорила с Джоном Лоу. На секунду ей хочется оказаться дома, в своих четырех стенах, с Бирмой, который согреет ее и ничего не потребует взамен. Но теперь поздно, а здесь хотя бы есть ощущение власти. Иллюзия, как сказал Лоренс, будто можно что нибудь сделать.

– Я тут думала.

– Увидеться с ним?

– Уйти.

– Откуда уйти? – А затем, когда до него доходит: – Господи. Из Налоговой? Не глупи. Зачем? С каких пор? Что ты еще можешь делать?

– Разводить свиней?

– Анна, не стоит над этим смеяться…

– Почему? Есть и другие способы зарабатывать на жизнь.

– Конечно, – говорит он, но будто сомневается. – Ладно. Конечно, есть.

– Между прочим, не все считают, что это идеальная работа.

– Для тебя она идеальна.

– Нет, – говорит она. – Не идеальна. – И думает: была идеальна. И я была для нее идеальна, но теперь все иначе. Я не тот человек, которым хотела быть.

– Что ж, – говорит Лоренс, неуверенно, мягко. – Если тебе так хочется. Я уверен, из тебя выйдет прекрасная свинарка.

– Спасибо. – Она глядит на экран. – Время.

– Да будет так. Я открою шампанское.

– Никогда его не любила.

– Я знаю. Тогда, может, нам взяться за руки?

– Вряд ли я до тебя дотянусь.

– А я бы очень хотел за что нибудь подержаться, – говорит Лоренс, голос подрагивает, и только Анна собирается ответить, как понимает, что больше его не слышит. Из кабинетов Налоговой раздаются крики, яростные, возбужденные, будто разразился спор, и за окном бьют колокола Святого Стефана. Мелодичный колокольный перезвон, изменчивый, неизменный. Звон полуночи, древний и темный, как грязь, удар за ударом разносится на мили над Вестминстером и Лондоном.

Музыка всегда напоминает Анне детство. Чаще всего отца. Раскинутые руки, лицо (похожее на Лоренса. Она этого не отрицает.) Ей до сих пор странно, что, при всей его любви к музыке, она не помнит, чтобы он пел. Насколько она знает, он никогда этого не делал – но ведь все иногда поют? – и не учился играть ни на каких инструментах. Он наслаждался, слушая.

Иногда бывает по другому. Иногда она слышит мелодию, какой нибудь гимн или народные песни, и тогда вспоминает Еву. Не лицо матери, а ее голос. В воспоминаниях Ева не слушает музыку – мать никогда не сидела на месте, – Ева поет.