– Ты вовремя.

– Я только что услышала.

– Чушь собачья. Даже если б ты, блин, обедала во Внутренней Монголии, должна была уже знать. Всего за час. Ты нам тут нужна. Ты только глянь. – Он кивает назад, на толпу, злобно морщит лоб. – Секретарши все попрятались. Тут был юрист, требовал возврата налогов. Возврата!  Чего им надо?

– Денег? – говорит она, но это одновременно вопрос и ответ. Все эти люди совершенно потерянные, видит она, будто хотят, чтобы кто нибудь сказал им, что делать. – Ну, они же не надеются получить их здесь? За кого они нас принимают?

– Для этого нам недостаточно платят, – говорит молодой инспектор, ненавязчиво надувшись, и Карл продолжает, не обращая на него внимания:

– И чего они от нас ждут? Да что, черт возьми, с этой гребаной кнопкой!

– Или объяснений, – отвечает Анна на один вопрос из пяти, и двери с шипением открываются.

– Тогда пускай в очереди стоят. Заходи, – быстро говорит он, и она входит. – Не ты, Гоутер.

– Почему?

– Потому что я хочу поговорить с Анной наедине, ты, струя лошадиной мочи.

Двери смыкаются. Сквозь плексиглас Анна видит, как удаляется расстроенное лицо Гоутера. Карл приводит в порядок свой костюм.

– Амбициозный маленький говнюк. Вот такие нам и портят репутацию. Где твой компьютер?

– Наверху.

– Занеси его к техникам. Они хотят завтра стереть.

– Завтра? – говорит она и соображает, вспомнив новости. – А поможет?

– Откуда мне знать, черт возьми? – Он все разглаживает пиджак, угрюмо расправляет складки. – Скоро узнаем, так?

Пока они поднимаются, он приходит в себя. Под ними расстилаются Лондон и Вестминстер в голубизне оконного стекла.

– Поверить не могу, – наконец говорит Карл. Облизывает губы, растягивает рот в обезьянью ухмылку, начисто лишенную юмора. – Да, не могу. А ты?

Она качает головой. Если бы это было правдой. Если бы только она сказала Карлу – предупредила бы Марту, или Лоренса, или Еву – что тогда? Она смотрит на город – Город Денег, – на его дороги и башни, пустые набережные. Пока ничего не изменилось. Интересно знать, тут ли Джон, виноват ли он в том, что изменился мир? Могут ли такие перемены быть столь незаметны, тем более здесь?

Если он тут, думает она, он в Эрит Рич. Если он там, он смотрит, как его жизнь раскрывается вокруг. Есть ли ему до этого дело, думает она, или нет, не так – конечно, есть! – но хватит ли его тревоги, чтобы сражаться?

Все это много для меня значило.

Он обязан тревожиться. Внезапно, устыдившись, она пожалела, что, повинуясь первому порыву, вернулась в Налоговую. Поздно.

– Так пали сильные, – говорит Карл, просто так, и Анна удивляется – странная фраза, эхо ее собственных мыслей. – Что там еще говорят? Все эти штампы. Тише едешь. Сам черт не брат. Что взлетит, то и рухнет. Вырыл себе яму. Разные способы сказать одно и то же, разве нет?

– Разве да?

– Это ты мне скажи, ты же у нас книжки читаешь. Вырыл себе яму, – повторяет Карл, медлит на этой фразе. Голос задумчивый, удивленный. Даже с теплотой: – Так вот чем он занимался, да?

– Кто? – Но она уже знает, кто. Уже поняла, почему Карл хотел поговорить с ней наедине.

Он качает головой, прислоняется к стене, оглядывает Анну с ног до головы.

– Все это время я думал, что он… – Карл делает странный жест, сводит указательный и большой пальцы параллельно, изображая точность.