– Конечно, нет, – говорит она. Но Карл кивает, будто она сказала совсем другое. У нее приступ клаустрофобии, она словно по дурацки попалась в открытую ловушку. Ей хочется обратно в кафе, где ее никто не знает. Вот, значит, каково это, думает она тупо. Вот каково бывает, когда приходишь сюда клиентом.

Они приближаются к ее этажу, лифт замедляется. Скорее бы ее этаж, ну давай,  желудок ныряет в кишки.

– Они его убьют, знаешь, – говорит Карл. Его глаза темнее, чем раньше. Может, носит теперь контактные линзы.

Наконец лифт останавливается. Двери не открываются. Карл так и стоит, удобно прислонившись к стене. Его новый кабинет этажами выше.

– Даже не сомневайся.

– Почему?

– Потому что он существует. – Двери открываются. Она выходит.

– Они его убьют, – повторяет Карл, – а если не они, тогда я. Зайди ко мне попозже. Нужно поговорить! – кричит он в закрывающиеся двери и уезжает – вот он уже выше нее.

– Миру не положено меняться в полночь. Это нецивилизованно. Какая же истерика после ужина? Знаешь, я, по моему, уже привыкаю. У меня талант приспосабливаться к немыслимому. Вообще то я бы предпочел отправиться в кровать, но это вряд ли позволено, да? Я уже слишком стар, чтобы полночи сидеть за компьютером и ждать, когда сбережения всей моей жизни превратятся в тыкву.

– Перестань ныть.

– С чего бы это мне перестать?

– Ни для чего ты не стар. Ты просто дуешься, что они твой бар закрыли. И у тебя нет никаких сбережений. Ты сам всегда говорил.

– Ой, ладно. У всех что нибудь есть. Каждому есть что терять. Мои соседи часами изливают друг другу свои печали. У мистера Мирволда имеется план: подать на Джона Лоу в суд от нашего имени и вложить компенсацию в свиней. Говорит, у свиней не бывает вирусов. Лично я в этом сомневаюсь. И Жюстина приходила поплакать на моей груди. Она пианистка. И, кроме того, она сделала что то потрясающее с моим компьютером. Одаренная женщина.

– Повезло тебе.

– Нет, ну все жалуются, кроме тебя. Анна, почему так?

Она пожимает плечами, будто по телефону он увидит ее жест. Она придерживает телефон плечом, пластик живой и теплый. На ноутбуке две программы новостей перекрывают друг друга, звук выключен, губы ведущих движутся, точно у актеров в немом кино. В одном окне обратный отсчет времени. В другом мужчина в Александрии сжигает чей то портрет.

Гнев мужчины уже увял. Он смущается, когда его ловит камера. Портрет безлицый, вроде мужской. Чей угодно.

– Смысл жалоб, – говорит Лоренс, – в том, чтобы поддерживать иллюзию, будто можно что нибудь сделать. Все равно больше ничего не придумаешь. – Легкий звяк в трубке. Стекло ударяется о стекло. – Анна? Ты слушаешь?

– Да.

– Это хорошо. А почему мы шепчемся?

Она смотрит на дверь. За стеклянной панелью фигуры, неясные и таинственные, идут мимо кабинетов. Налоговая притихла, но не безмолвствует, не пустая, не забита людьми, как все привыкли. В соседних комнатах инспекторы сидят, уткнувшись в свои компьютеры, Карл, и Дженет, и мистер Германубис, и юное поколение тоже, новенькие, которые обращаются к Анне с опасливым почтением, если отваживаются. Годом раньше она бы к ним присоединилась. А теперь умолкает, когда они идут мимо. Одиннадцать пятьдесят две. Восемь минут до полуночи.

– Анна? – снова зовет Лоренс.

– Что?

– Помнишь мою бабушку?

Она пытается вспомнить, улыбаясь, позволяя себе отвлечься. Стройная женщина, хрупкая, словно майсенский фарфор на кофейном столике.

– У тебя снимок на столе.