Но Анна узнает обо всем не по лицам. Все утро и до самого полудня она разговаривает с клиентами в Налоговой – парад одинаково жалких людей в одинаковых второсортных костюмах. Обедает поздно, в одиночестве, в уличном кафе, неподалеку от зеленой лужайки собора Святого Павла, где однажды сидела с Лоренсом.

Прекрасный день, перистые облака в небе над собором, и кафе ей нравится, тут подают чай в огромных потускневших чашках, и сюда не ходят ее коллеги. Для всех она здесь лишь посетитель.

Она прикидывает, что есть время пройтись напрямик вдоль реки, отчеты подождут, и вдруг слышит Тунде Финча. Его голос доносится до нее, бесплотный, совсем близко, и она настороженно оглядывается, будто ловит привидение.

В кафе, можно сказать, никого. Старуха в поношенной одежде разговаривает со своей чашкой, придвигая ее к себе. Небритый мужчина в униформе подземки опирается на стойку, дожидаясь официантку со счетом, праздно глядя в телевизор. Телевизор – с одной кнопкой, старенький – висит на подставке в грязном углу над входом. Анне приходится встать, чтобы разглядеть фигуру на экране.

Второй криптограф сидит в глубоком кресле, обращаясь к невидимому собеседнику. В темном костюме – том же самом, думает Анна, в котором приходил в Эрит Рич. Он замолкает, лишь когда ведущий встревает с вопросом, но в первые секунды Анна от удивления не понимает, о чем спрашивают и что Тунде отвечает. Потрясающе видеть его снова, или, возможно, сам Тунде выглядит настолько потрясенным, что его эмоции передаются, как волны.

Его профиль крупным планом – Анна видит экзему пониже волос, шелушащуюся кожу, плохо замазанную гримом.

– …не спящий, – говорит он, отвечая на вопрос, который Анна пропустила, – я бы так не сказал. Я бы назвал это инкубационным периодом.

– И что это значит? – ведущая профессионально лаконична, ее нетерпение граничит с упреком. Она будто провела день в аду, и так оно, конечно, и есть, хотя не она одна. Камера отъезжает, берет в кадр обоих.

– Ну, это значит… Говоря об инкубационном периоде, я хочу сказать, что он, возможно, изменился с тех пор, как возник…

– Сколько это длилось, месяцы? Или дольше? Вы можете уточнить?

– Нет. Месяцы, или да, может, и годы, – лицо Тунде блестит под софитами, он запинается. – Он распространился так широко, просочился в системы подобно… Ну, понятно, потребовалось много времени, чтобы…

– Вы сказали – просочился в системы, но, похоже, заражен только СофтГолд. Только эта валюта, и вы годами предсказывали, что такое может случиться…

– Да, но – я понимаю, о чем вы, – но люди пытались взломать СофтГолд с тех самых пор, как он появился, и никто даже не приблизился…

Она понимает раньше времени – то есть раньше остальных в кафе. Сначала она думает о себе, она в эти месяцы ничего не сделала: пальцем не шевельнула, чтобы сохранить то, что имела. Не меняла виртуальное золото на имущество. Только ждала все это время, от ожидания усохла почти в невидимку, за весь этот год, словно приобрела свойства денег Лоу. А теперь все равно слишком поздно спасаться.

Вот оно, думает она, приплыли. С удивлением понимает, что не боится. Вместо страха – слабая дрожь вины. И поверх нее гораздо сильнее – простое облегчение, как с началом ливня.

– Милые были крошки, – говорит старуха, ни к кому не обращаясь, глядя на шею Тунде. – Царапки и сопелки, так мы их называли, но не обидно. Царапки и сопелки, которые от экземы и соплей.

– Помолчите минуту, Люси, – говорит официантка, вытирая руки салфеткой, и Люси со вздохом умолкает.

– …Но если система, где установлен СофтГолд, не может производить коммерческие операции, – говорит журналистка, – тогда неуязвимый код по умолчанию сломан.