— Ты не прав, Филип, ты не должен так думать! — воскликнула Эдит де Хэвиленд. — Не рассматривай этот поступок как еще одно проявление пренебрежения к тебе. Это совсем не так. Когда приходит старость, человек естественно обращается мыслями к младшему поколению… Уверяю тебя, что именно этим все и объясняется… к тому же Аристид обладал очень острой деловой хваткой. Мне не раз приходилось слышать, как он говорил, что налог на наследство с двоих наследников…

— Он никогда меня не любил, — продолжал свое Филип хриплым глухим голосом. — Всегда на первом месте стоял Роджер… только Роджер. Ну вот наконец, — внезапно странное выражение злорадства исказило красивые черты его лица, — отец все-таки понял, что Роджер просто глупец и неудачник. И Роджер тоже остался с носом!

— А как же я? — раздался голос Юстаса.

До этого момента я едва замечал Юстаса, а тут вдруг обнаружил, что он буквально дрожит от охватившего его сильного возбуждения. Лицо его раскраснелось, и мне показалось, что в глазах стояли слезы. В его дрожащем голосе появилась истерическая визгливая нотка.

— Как стыдно! — воскликнул Юстас. — Какой позор! Как дедушка осмелился так поступить со мной? Как он посмел? Я его единственный внук. Как он мог обойти меня в пользу Софии? Это несправедливо. Я его ненавижу. Ненавижу и никогда в жизни не прощу. Проклятый старый тиран, я всегда желал ему смерти. Я хотел уйти из этого дома. Хотел стать сам себе хозяином. А теперь мне придется во всем подчиняться Софии, и я буду выглядеть как осел! Лучше бы мне умереть…

Голос у него сорвался, и он бросился вон из комнаты.

Эдит де Хэвиленд неодобрительно поцокала языком.

— Совершенно не умеет держать себя в руках, — неодобрительно пробормотала она.

— Я очень хорошо его понимаю! — воскликнула Магда.

— Ну как же тебе не понять! — заметила Эдит де Хэвиленд с ехидной ноткой в голосе.

— Бедняжка мой! Я должна пойти поискать его.

— Послушай, Магда… — Эдит поспешно вышла за ней следом.

Их голоса замерли вдали. София все еще смотрела на Филипа. Мне показалось, что я заметил мольбу в ее взгляде. Если это и было так, то мольба осталась без ответа. Филип, вновь овладевший собой, смотрел на нее холодно.

— Ты прекрасно воспользовалась обстоятельствами, София, — произнес он и вышел из комнаты.

— Зачем же он говорит такие несправедливые слова! — воскликнул я. — София…

Она протянула ко мне руки. Я обнял ее.

— Есть ли у тебя силы, чтобы вынести это, дорогая?

— Очень хорошо понимаю, что они должны чувствовать, — сказала София.

— Этот старый дьявол, твой дед, не должен был подвергать тебя таким испытаниям.

Она расправила плечи.

— Он считал, что я смогу это вынести. И я смогу. Мне только хотелось бы, чтобы Юстас не принимал все так близко к сердцу.

— Это у него пройдет со временем.

— Ты думаешь? Сомневаюсь. Он из тех людей, которые много размышляют и не любят действовать. И мне также ужасно жаль, что отец так обиделся.

— Мать, кажется, относится ко всему нормально?

— Это ее немножко задело. Ей не по нутру, что придется просить у своей дочери денег на постановку пьес. Не успеешь оглянуться, как она начнет допекать меня с постановкой «Эдит Томпсон».

— А ты что ответишь на это? Согласишься, чтобы ее успокоить?

София высвободилась из моих рук и откинула голову.

— Я скажу: НЕТ! Это отвратительная пьеса, и маме эта роль совершенно не подходит.