Эрин повернулась к Руну.

 

  18 часов 18 минут 

 Под взглядами, направленными на него, Корца отпрянул назад.

 «Я не Избранный... по крайней мере теперь уже нет».

 

Это было правдой — то, что он не пробовал крови, прежде чем стать сангвинистом. Рун помнил, как подвергся у могилы сестры нападению стригоя и как сразу же был спасен тройкой сангвинистов, которая и доставила его к Бернарду. Там, стоя на коленях, он принес свои обеты, испил вина и принял церковное облачение, вступив в ряды ордена.

 «Но теперь я далек от чистоты».

 — Это можешь быть только ты, — обратилась к нему Эрин.

 — Этого не может быть. Я грешил. Я пил кровь.

 — Но твои грехи были отпущены тебе в пустыне, — тихо произнесла она, коснувшись его обнаженного плеча. — Это ты.

 Элизабет тоже смотрела на него, хмурясь.

 — Ты самый чистый из нас, Рун. Что плохого в том, чтобы попытаться? Тебя так пугает страх перед неудачей, перед тем, что ты будешь сочтен недостойным? Я думала, ты сильнее духом...

 Корца ощутил, как в душе его поднимается стыд. Элизабет была права. Он боялся, но одновременно сознавал, что не должен уклоняться от этой задачи, если был хотя бы один шанс свершить это благое дело.

 Рун неохотно преклонил колени на холодном камне и склонил голову, взявшись за свой наперсный крест. Жжение серебра в ладони напомнило Руну о его нечистой сущности и о том, как эта сущность управляла им. Но он все равно должен попытаться. Он положил ладонь на углубление в камне и осознал, что у него нет второй руки, чтобы взять нож и порезать ладонь.

 «Как низко я пал... Рыцарь с одной лишь рукой».

 София пришла ему на помощь, одолжив у Гуго маленький нож. Она кольнула острием в центр ладони Руна. Из раны заструилась темная кровь. Корца повернул запястье, сжал кулак и капнул своей проклятой кровью в каменную чашу. Потом перекрестился и произнес слова обряда, завершив традиционным «mysterium fidei».

 Все пристально смотрели на камень.

 Но тот оставался неподвижен.

 «Я потерпел неудачу».

 Отчаяние охватило Руна, сокрушая его неопровержимой истиной.

 «За мои грехи мы все обречены».

 

 

 

 Глава 33

 

  19 марта, 18 часов 22 минуты 

  по центральноевропейскому времени 

  Пиренеи, Франция 

 

 Элизабет смотрела на Руна, который так и стоял на коленях, согнувшись и низко склонив голову. Он являл собой живое олицетворение поражения. Элизабет вздохнула: как же хрупки эти сангвинисты, опирающиеся на свою веру, точно нищий на клюку... Выбей ее мимолетным сомнением — и они сразу же упадут.

 София играла в этой драме роль греческого хора.

 — Рун был нашей единственной надеждой. Он единственный из нашего ордена — за тысячи лет его существования, — кто не пил кровь, прежде чем принять дар Христа.

 «Это не так».

 Археологиня по крайней мере пыталась бороться.

 — Должен быть другой способ. Если взять долото и молот и ударить...

 — Я не позволю осквернять свою церковь подобными действиями, — возразил Гуго. — Кроме того, при любой такой попытке самоцвет свалится в реку, протекающую в сердце этой горы, и будет затерян навеки.